-- Я не знаю, почему, -- хладнокровно отвечал Соковлин, закуривая сигару, -- составилось мнение, что женщины какие-то особые загадочные существа, иероглифы, которых никто еще совершенно не понял. Женщинам это мнение нравится, и они его поддерживают. А по-моему, дело гораздо проще, и разница между ими и мужчинами не велика: одни только слушаются побольше чувства, другие -- побольше рассудка.
-- Так вы не допускаете полного равенства?-- возразила мадмуазель Кадо.
-- Ну, это другой вопрос. Я только хотел сказать, что мы в затруднениях справляемся с разными словарями: мужчины -- с головой, а женщины -- с сердцем.
-- А я вам скажу, что вы же не понимаете нас, как и другие, и что вы не менее других варвар, -- разгорячась, решила мадмуазель Кадо.
-- Ого! Как стреляют французские батареи! -- заметил Охвостнев. -- А вы куда же, барышня?-- обратился он к Наташе, которая уходила. -- А ваше мнение какое?
-- Что же я могу сказать? -- отвечала она. -- Наше дело -- чувствовать, как говорит мосье Соковлин, и я с ним согласна. А уж вы рассуждайте.
И она пошла к фортепиано. Соковлин не вышел за ней, но перестал спорить с мадмуазель Кадо и предоставил ее Охвостневу: ему не для кого было больше говорить.
И так шло время в Любановке -- тихо, вяло, подавляемое чем-то сдержанным, невысказанным, неудавшимся. А между тем осень шла своим чередом. Синие тучи надвигались чаще и темнее, дни становились короче, природа блекла, замирала, и желтый лист падал и падал.
-----
Раз довольно холодным утром Соковлин отправился за чем-то в свой уездный городок, который лежал верстах в двадцати от его деревни. Окончив там дела, он шел на квартиру, где его ждали лошади, чтобы воротиться домой. Гостиниц в этом благословенном городе не имелось, проезжие останавливались на станции, окружные помещики -- у знакомых. Соковлин въезжал к своему вольноотпущенному, который жил своим домком и занимался портняжеством. Он шел по немощеной почти пустой улице. Грех было пожаловаться, чтобы движение, шум, промышленность смущали мирный покой городка: изредка попадется навстречу прохожий, да мальчишки у ворот, да гуси, степенно и важно переходящие через улицу. Серенькая жизнь копошилась в домах и избушках, и в их низенькие окна можно было легко наблюдать ее.