От нечего делать Соковлин, пробираясь по утоптанной возле самых домов тропе, поглядывал в эти окна, но нельзя сказать, чтобы и домашние картины были разнообразны. Те же деревянные стены, остроугольная мебель, герань на окнах и иногда свеженькое или потертое любопытное лицо, отвертывающееся от работы, чтобы взглянуть на прохожего, -- в домах чиновников. Та же перегородка, печь, деревянный стол, горшки и посуда -- в нагнувшихся мещанских избушках.
Соковлину оставалось обогнуть новенький деревянный дом с пестрыми столбами у подъезда, выходящего на улицу, и зеленою доскою, на которой было написано: "Харьковская почтовая станция", когда вдруг из открытого окна этого дома высунулась женская голова, чтобы взглянуть вдоль улицы, а прямо взглянула ему в лицо. Соковлин посмотрел на нее и стал как вкопанный.
-- Мадмуазель Кадо! -- невольно воскликнул он.
Она отшатнулась, как бы желая спрятаться, но потом выглянула, отрывисто сказав: "Войдите", и снова скрылась.
Соковлин повернул на крыльцо, ломая себе голову, какими судьбами гувернантка очутилась на станции. Он подумал, не собралась ли уже куда нечаянно Любанина, и при этой мысли кровь беспокойно зашевелилась у него в сердце. Взойдя в комнату, он поспешно окинул ее глазами, но ничто не показывало присутствия большого семейства. На диване и стульях, обтянутых кожей, не было ничего кроме пыли. У дверей на полу стоял чемодан и на нем две картонки. На столе был брошен дорожный мешок и шаль. Соковлин несколько успокоился.
Гувернантка сидела у окна. На ней было черное шелковое потертое платье с чистенькими воротничками, на голове маленький дорожный чепец, из-под которого выбивались черные волнистые волосы. Лицо ее было бледно, помято и сконфуженно.
-- Мадмуазель Кадо, какими это судьбами вы здесь?-- спросил ее Соковлин.
-- Судьбами гувернанток, -- отвечала она с сдержанным волнением. -- Я уезжаю от мадам Любаниной.
-- Но что за причина? -- невольно спросил Соковлин, садясь против нее. -- Давно ли я вас видел, а об отъезде не было и речи!
Гувернантка замялась.