-- Простите меня тысячу раз! -- поспешно прибавил Соковлин. -- Я, может быть, сделал нескромный вопрос и беру его назад. Я только хотел спросить, не случилось ли с вами чего-нибудь, не едете ли вы на родину, не получили ли вы другого приглашения?
-- Ничего особенного не случилось, и какая может быть нескромность с нами (avec nous autres {С нами-то (франц.).}), бедными гувернантками! Нас приглашают, когда захотят, и выгоняют по первому желанию-капризу: ведь мы наемницы.
Гувернантка пожала плечами и хотела принять угнетенный вид, но черные глаза уже начинали блестеть, грудь приподымалась, и тонкие ноздри начинали шевелиться. Соковлин молчал. Мадмуазель Кадо тихо было замолчала, но не выдержала.
-- Да, -- продолжала она, дав волю себе, -- нам не позволяют иметь чувств, желаний, от нас хотят, чтобы мы были манекенами бездушными и угодливыми истуканами, чтобы мы не имели о себе ни одной мысли, ни одной мечты, чтобы мы продавались все, со всеми помыслами и надеждами, и если мы минуту подумаем о себе, если мы чуть поддадимся влечению сердца -- есть же у нас сердце наконец -- нам делают сцены, кричат о безнравственности и наконец выбрасывают на мостовую, как ненужную посуду.
Слова у нее сыпались как горох, слезы, точно сухие, падали из сверкающих глаз, нисколько не затемняя их, не придавая лицу никакой плаксивости, грудь высоко вздымалась, ноздри прядали, и южная бледность лица потемнела и позеленела. Она едва перевела дух и понеслась дальше, как вырвавшийся па волю конь.
-- Положим бы, я и увлеклась, ну да, увлеклась... у меня в жилах кровь, а не водица, как у них. Ну что ж, кому какое дело? Чем были нарушены приличия, чем я оскорбила кого? И потом -- все это вздор, лакейские сплетни. Я имею право... я должна думать о себе, у меня есть свои планы и цель... Мои виды и намерения чисты... я это докажу! Надо было расспросить, разобрать, а не слушать подлых наушниц и не оскорблять отказом бедную и честную девушку!
Она закрыла платком сухие глаза и смолкла. Соковлин чувствовал себя в весьма глупом положении: оправдывать Любанину он не имел особенного желания и не знал, чем; гувернантку -- тоже; да и вообще словесные утешения считал вещью пустой и ненужной.
-- Послушайте, -- сказал он, дав ей некоторое время помолчать,-- я не могу ни оправдывать Любанину, ни обвинять ее, потому что не знаю, что было между вами, -- да и не мое это дело. Но вопрос теперь в том, что вы намерены делать? Я вас спрашиваю не из пустого любопытства: скажите, не могу ли я вам быть чем-нибудь полезен, пожалуйста, располагайте мною как старым знакомым и не церемоньтесь.
-- О, благодарю вас! -- грустно сказала мадмуазель Кадо, отнимая платок и протягивая Соковлину руку. -- Благодарю вас! Но мне ничего не нужно, я уезжаю...
-- Каким же образом? Вы одна, у вас нет даже экипажа; вы знаете, здесь не ходят почтовые кареты.