-- У меня будет и экипаж, и спутник, -- отвечала мадмуазель Кадо, потупила глаза, улыбнулась и немного покраснела.
Они опять помолчали.
-- В таком случае, -- сказал Соковлин, вставая, -- позвольте пожелать вам счастливого пути.
Гувернантка посмотрела на него веселыми, играющими глазами, рассмеялась, быстро встала и схватила его за руку.
-- А! Ба! Все это вздор! Садитесь, я вам все расскажу, вы добрый малый. И потом -- все равно, вы узнаете же... Да, впрочем, все это пустяки... Слушайте: я еду с Охвостневым!
Они опять уселись. Соковлин молча улыбнулся.
-- Ну да, -- продолжала скороговоркой мадмуазель Кадо, -- он мне строит куры, он на мне женится, я уверена. И если б эта глупая старуха, которая слушает всякие сплетни, не подняла истории, все бы кончилось очень хорошо. Ну да это ничего, глупости! Охвостневу пока нельзя взять меня к себе -- у него там, знаете... Словом, надо дать время этому устроиться, и мы едем с ним в Москву, поживем там маленьким хозяйством и потом... потом я ворочусь к вам помещицей. Да и повеселимся в столице немного. Надо стряхнуть провинциальную пыль, а то совсем заплесневеешь. И потом -- надо, чтобы молодость пожила! Это так скучно быть вечно добродетельной!
Соковлин, молча ухмыляясь, смотрел на экс-гувернантку. Она совсем преобразилась. Куда девался скромный вид и жеманно сложенные губы! Глаза блестели и играли жизнью, маленький румянец выступил на матовой южной бледности щек, пунцовые полуоткрытые губы выставляли ряд белых мелких зубов, шаль спустилась с плеча, и вся она, за минуту злая и разогорченная, дышала веселостью, жизнью, наслаждением и живо напомнила Соковлину тех очертя голову живущих и веселящихся до поры парижанок, которых во дни молодости он видал в Шомьере, Мабиль и других маленьких баликах.
-- Чему вы смеетесь? -- спросила она.
-- Я удивляюсь перемене и любуюсь вами, -- отвечал Соковлин. -- Я вас так лучше люблю, чем в спорах о правах женщины.