-- Пустяки! Разве вы не видите, что она вас любит.
-- Далеко нет! И не верю.
-- Вздор! Вы видите и верите очень хорошо. Наконец, верьте мне -- я вам это говорю.
-- Вы можете ошибаться, -- тихо и сквозь зубы проговорил Соковлин. -- Разве она... говорила вам что? -- и он робко, исподлобья посмотрел на мадмуазель Кадо.
-- Нет, я вам не буду лгать, она не говорила ни слова, у этой маленькой много характера; но это все равно, поверьте, от женщины этого не скроешь: изменение нрава, плохо скрываемая грусть -- о, это сейчас видно, да и недаром же я была гувернанткой! Она вас любит, и любит серьезнее, нежели я ожидала от русской женщины: я считала их флегматичнее, у них нет порыва, увлеченья, они на это не способны, они вялы, и их надо постоянно тормошить. Но у Натали есть какая-то сосредоточенность, замкнутая упрямая сила. О да, ома вас любит, и вы этому отчасти обязаны мне!
-- Каким это образом?
-- О, против воли! Я этого не хотела, я была добросовестной гувернанткой, но ее интересовали рассказы о ваших прежних похождениях, она много расспрашивала -- я рассказывала ей, что могла, и вы сделались в ее глазах героем романа. Ну, и потом -- потом надо отдать и вам справедливость, вы сами шли по расчищенной дороге. Кстати, что между вами было на той, помните, прогулке? Вы объяснялись с ней?
Соковлин отрицательно покачал головой.
-- Ну да. Вот вы точно так же начинаете отвечать, как и она. Русская скрытность! Фи! А между тем что-нибудь да было. Она с тех пор вся переменилась. В тот раз, когда я вечером вошла к ней, сидит она бледная, неподвижно, огня нет, только лампадка перед образом. "Натали, что с вами?" -- спрашиваю я. -- "Ничего", -- отвечает она глухо, а сама не шевельнется. -- "Вы его любите, моя бедная, -- говорю я тихо, -- и боитесь, что он еще помнит Лохову?" -- Она молча только покачала головою.-- "Поверьте, -- говорю я, чтобы ее утешить,-- он любит вас, он искренно вас любит!" -- Она посмотрела на меня как-то странно и проговорила чуть слышно: "Тем хуже!" Я вижу, что ей не до меня, оставила ее успокоиться. На другой день подходит она ко мне действительно покойнее, только все еще бледная, и тем мягким и добрым, но настойчивым голосом, который вы знаете у нее, сказала мне торопливо: "Мадмуазель Кадо! Не говорите мне, пожалуйста, ничего... про вчерашнее... прошу вас!" и крепко пожала мне руку и посмотрела так убедительно. Я ей обещала и сдержала свое слово. Поэтому я не знаю, что было между вами, но тем не менее убеждена, что она вас любит!
-- Тем хуже! Тем хуже, если это так! -- сказал Соковлин и сжал себе рукою лоб, словно желая согнать с него какие-то горькие мысли.