У открытаго окна, въ креслѣ, обложенный подушками, сидѣлъ старикъ, сѣдой какъ лунь, съ всклоченными волосами. Лицо его правильное, красивое, съ длинными сѣдыми усами, было блѣдно и изнурено; взглянувъ на него, сейчасъ можно было узнать стараго служаку, сбитаго съ военнаго поля болѣзнью. Въ-самомъ-дѣлѣ, бѣдный старикъ сидѣлъ неподвижно по необходимости: онъ не могъ ходить.
Въ углубленіи выбѣленной комнаты, на кожаномъ диванѣ, сидѣла маленькая старушка въ чепцѣ, худенькая, живая, съ пріятнымъ меленькимъ лицомъ, которое, лѣтъ тридцать назадъ, должно-быть, было очень-мило. Она часто и торопливо нюхала табакъ, иногда вскакивала, суетилась и хлопотала.
Старушка -- Катерина Степановна Лыскова; старикъ -- Семенъ Гавриловичъ, мужъ ея. Между ними, на стулѣ, помѣщался князь Мухрабакаевъ.
На столѣ, покрытомъ красной ярославской скатертью, стоялъ самоваръ и чайный приборъ. За нимъ хлопотала довольно-высокая, полная женщина, лѣтъ сорока, въ чепцѣ, капотѣ и платкѣ, веселая, бойкая, по манерамъ среднее между горничной и дальней родственницей, называвшаяся Матрёной Тихоновной -- должно полагать, нѣчто въ родѣ экономки или компаньйонки изъ русскихъ.
На другомъ диванѣ сидѣла дѣвушка лѣтъ 18-ти, блондинка, съ золотистыми, густыми, вьющимися волосами, которые пышно лежали по обѣимъ сторонамъ пробора; ростъ она имѣла средній, станъ перехваченный низко, хорошо-округленный, гибкій и мягкій, точно безъ костей, очень-граціозный станъ, но который современемъ, при распущенности, могъ пополнѣть. Продолговатое лицо, съ голубыми, переходящими въ синіе и подернутыми влагой глазами, было довольно-полно, бѣло и горѣло румянцемъ. Цвѣтъ его былъ даже рѣзокъ, еслибъ не смягчался особенною нѣжностью кожи, какая бываетъ только у сильныхъ блондинокъ. Вообще, лицо и волосы готовы были перейдти въ тотъ оттѣнокъ, которымъ римскіе поэты восхищались, величая его золотистымъ, а мы безъ метафоръ называемъ рыжимъ; но онъ остановился именно на той счастливой грани, гдѣ сохраняется вся нѣжность и теплота красокъ этого оттѣнка, и нѣтъ ничего рѣзкаго, несчастнокоричневаго. Прибавьте къ этому маленькій съ малиновыми выдающимися губками ротъ, продолговатый, несовсѣмъ-правильмый, съ сѣдельцемъ, но небольшой и хорошенькій носъ и -- вы будете имѣть понятіе о дочери Лысковыхъ, Ольгѣ Семеновнѣ. Ее нельзя было назвать красавицей, но, при встрѣчѣ, не выдержишь, чтобъ не сказать: какая хорошенькая!
На другомъ концѣ дивана сидѣлъ Чолоковъ. Наружность его нисколько не потерпѣла отъ дороги; онъ какъ-то умѣлъ хорошо сохраниться, какъ-будто и не выходилъ изъ комнаты. Князь, напротивъ, былъ сильно помятъ; волосы его въ безпорядкѣ, галстухъ растрепанъ, и черная щетина невыбритой въ узаконенный срокъ бороды рѣзко проступала на щеткахъ.
-- Что это, Матрена Тихоновна, кажется, отъ самовара чадомъ пахнетъ? спросила Ольга.
-- Ну, матушка, у васъ ужь вѣчно самоваръ чадитъ! Отчего ему чадить? А вы бы, чѣмъ здѣсь въ духотѣ-то сидѣть, пошли бы на крылечко: я бы вамъ туда и чай принесла.
-- Въ-самомъ-дѣлѣ, пойдемте, сказала Ольга.
Чолоковъ всталъ и пошелъ за нею. На широкія скамьи, подъ навѣсомъ крыльца, постлали персидскій коверъ, и они усѣлись. Княземъ овладѣло нѣкоторое безпокойство; ему тоже видимо хотѣлось отправиться за Ольгой, по онъ не посмѣлъ и остался со старушками.