Матрена Тихоновна, женщина на всѣ угодья, исполняла во время прогулокъ Ольги роль ея дуэньи. Бойкая хлопотунья на кухнѣ или за самоваромъ, теперь она имѣла степенный видъ: носила тафтяной капотъ, чепчикъ съ оборками и клѣтчатый платокъ, вѣчно-перекосившійся на-бокъ. Ольга шла закутавшись въ свой тифлисскій бурнусъ изъ козьяго пуха; густые, курчавые волосы ея были въ маленькомъ раздражающемъ безпорядкѣ. Живой румянецъ отъ холода проступалъ пятнами и игралъ сквозь нѣжную кожу лица; влажные, темно-голубоватые глаза еще хранили истому недавняго сна. Завидя Чолокова, она улыбнулась и была хороша, какъ розовое, смѣющееся весеннее утро.
-- А я сегодня чуть не проспала, сказала Ольга, протянувъ изъ-подъ бурнуса теплую кисть руки и подавая ее Чолокову съ провинціальной короткостью.
-- Да ужь нечего сказать, матушка, проспитъ, да потомъ и начнетъ торопиться: "Матрена Тихоновна, поскорѣе; да скоро ли вы, Матрена Тихоновна?" Такъ, кажется, будетъ свѣта преставленье, коль опоздаешь; а куда спѣшить -- вода не уйдетъ. Ну, вотъ и пришли къ ней! говорила Матрена Тихоновна, какъ-будто въ-самомъ-дѣлѣ сердясь, хотя до встрѣчи съ Чолоковымъ и ни слова не упоминала про торопливость Ольги.-- Эй, голубчикъ, дай-ка водицы, продолжала она, обратясь къ сторожу.-- Ухъ, умаялась!
-- Подождите пить, Матрена Тихоновна: вода холодная, сказалъ Чолоковъ.
-- Нѣтъ, оно лучше прохладитъ; да вотъ присяду на скамеечку; а вы гуляйте, за вами вѣдь не угоняешься.
Матрена Тихоновна выпила залпомъ стаканъ желѣзной воды, которой пользовалась по собственному произволу, безъ всякой методы, да и безъ надобности, и подсѣла къ какой-то больной. Ольга и Чолоковъ стали ходить сначала по галереѣ, а потомъ подъ-руку спустились въ паркъ.
Не знаемъ, о чемъ они говорили, но говорили весело и громко, такъ, однакожь, что разобрать, о чемъ рѣчь была -- трудно. На нихъ не обращали особеннаго вниманія, какъ на пару, которую всѣ привыкли уже встрѣчать, хотя иные изъ молодёжи, пройдя мимо, и улыбались весьма-насмѣшливо. Встрѣчались имъ и пріѣхавшіе изъ Петербурга Терскія -- толстая мать, съ худенькой, зелёненькой дочерью, и только раскланялись. Съ Лысковыми Терскія, пріѣхавшіе послѣ, не знакомились домами, считая ихъ ниже себя, и обращались съ привѣтливой снисходительностью. Чолоковъ у Терскихъ не бывалъ, потому-что не любилъ ихъ, хотя они и были къ нему, особенно сначала, очень-благосклонны. Чолокову не нравились Терскія, вопервыхъ, за свой покровительствующій съ Лысковыми тонъ, который отзывался высокимъ о себѣ мнѣніемъ; вовторыхъ, Терскія, дамы втораго круга съ аристократическими претензіями, надоѣли ему и въ Петербургѣ. Но въ Петербургѣ онъ сжился съ этимъ кругомъ, болѣе: этотъ кругъ былъ ему потребенъ, какъ тамошній сырой и туманный, но все-таки необходимый для дыханія воздухъ. Здѣсь онъ позволилъ себѣ вольность пошалить и понѣжиться въ нѣсколько-низшемъ, но болѣе-балующемъ его кругу, какъ вѣчно-затянутая барышня любитъ ходить въ деревнѣ въ блузѣ и безъ корсета. Вѣроятно, вслѣдствіе взаимности, и Терскія стали къ Чолокову холоднѣе.
Но вниманіе нашей пары обратилъ на себя одинъ господинъ. Это былъ человѣкъ очень-высокаго роста съ сильно-выдающимися и крупными чертами лица, въ военномъ сюртукѣ и надвинутой на брови папахѣ, изъ-подъ которой выбивались густые черные волосы. Онъ безпрестанно попадался имъ на встрѣчу и бросалъ то огненный и пожирающій взглядъ на Ольгу, то мрачный на Чолокова. Чолоковъ, въ свою очередь, тоже попробовалъ отвѣтить пристальнымъ и холодно-удивленнымъ взглядомъ; но какъ это не произвело рѣшительно никакого усмиряющаго вліянія, а, напротивъ, господинъ въ папахѣ началъ смотрѣть на Чолокова еще свирѣпѣе, то Алексѣй Николаевичъ и принялъ видъ, какъ-будто не замѣчаетъ его. Ольгу, однакожь, смущала нѣсколько эта встрѣча. Она и прежде часто замѣчала за собой длинную тѣнь незнакомца, но никогда онъ не принималъ такого мрачнаго характера.
-- Кто этотъ господинъ? спросила Ольга.
-- Право не знаю, отвѣчалъ Чолоковъ: -- здѣсь такъ ихъ много.