-- Ну хорошо! очень вамъ благодаренъ. Такъ, пожалуйста, предупредите Сушкина и посовѣтуйте ему вздору не болтать.
Чолоковъ поклонился и ушелъ, а Крапулинскій остался на мѣстѣ, нѣсколько-сконфуженный и недовольный окончаніемъ разговора, отъ котораго онъ, кажется, ожидалъ сближенія съ Чолоковымъ и участія въ его тайнахъ.
Чолоковъ пришелъ домой, раздѣлся, сѣлъ у раствореннаго окна, закурилъ сигару, велѣлъ унести свѣчи и такимъ-образомъ при лунномъ свѣтѣ предался размышленіямъ -- да, именно размышленіямъ, а не мечтамъ, потому-что ему приходилось о многомъ подумать.
Алексѣй Николаевичъ сознался, что онъ исчерпалъ до дна все маленькое содержаніе такъ-называемой чистой любви, и далѣе по этому пути идти было некуда, а стоять на немъ скучно. Онъ не былъ идеалистъ, чтобъ пуститься въ безвыходное море отвлеченной любви и наслаждаться всѣми ея психическими тонкостями и ощущеніями; да такіе идеалисты, которые бы, какъ говорится, не зарапортовавшись, прошли насквозь этотъ путь и пристали въ тихую пристань, сколько мнѣ извѣстно, врядъ ли въ наше время и существуютъ. Да! Алексѣй Николаевичъ не былъ рыцаремъ Тогенбургомъ и не чувствовалъ къ его занятію никакого призванія; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ достаточно порядочный человѣкъ, чтобъ не допустить даже мысли о возможности воспользоваться неопытностью и увлеченіемъ дѣвочки въ положеніи Ольги.
Можно было бы еще, пожалуй, остаться нѣкоторое время на настоящемъ положеніи и хоть искусственнымъ образомъ поддержать его, но Чолоковъ чувствовалъ, что ему самому будетъ скучно это положеніе. Начинающіеся слухи -- хотя Чолоковъ и былъ доволенъ пока, что ихъ утишилъ, казалось, довольно удачно -- начинали его безпокоить и обѣщали въ будущемъ непріятныя мелочи; къ-тому же неумолимая потребность новаго, потребность, но которой мы не можемъ остановиться даже на самой, по нашему мнѣнію, блаженной точкѣ, и все хотимъ идти далѣе и далѣе, какъ хлыстъ подгоняла его, и онъ долженъ былъ двинуться впередъ или назадъ. Впередъ -- значитъ жениться. Назадъ -- отказаться отъ Ольги, отступить съ честью и утѣшать себя этимъ -- плохое утѣшеніе!
Жениться! гм! жениться, прекрасно, это безспорно, но женитьба, господа, въ наше время вещь великая, и надо много, глубоко и съ тысячи сторонъ обсудить этотъ шагъ прежде, нежели рѣшиться на него. Чолоковъ, какъ человѣкъ современный, хорошо понималъ это. Пожалуй, можно также жениться вовсе не обсуживая, а такъ окунуться, очертя голову -- да и баста! а тамъ, что будетъ. Но жениться, очертя голову, хотя инымъ счастливцамъ и удается болѣе или менѣе, было не въ духѣ Чолокова. Его голова была не такъ устроена, и онъ такъ заботился объ этомъ полезномъ членѣ, что не могъ рисковать имъ на авось. Съ другей стороны оставить Ольгу... Но какъ же оставить? Вѣдь онъ ее любилъ; какъ и на сколько любилъ, мы этого не знаемъ, но онъ любилъ ее. Легко это сдѣлать, если любовь находится въ степени игрушки: ну поигралъ, да и бросилъ; а съ иной и игрушкой, которая тѣшитъ и занимаетъ насъ, не легко разстаться; пожалуй, вѣдь и самое счастье, не глубоко взятое -- игрушка, насъ потѣшающая... Но если любовь, начатая, положимъ, необдуманно, безцѣльно и легкомысленно, развилась до искренняго чувства, и приходится самому наложить руки на это задушевное, еще полное жизни чувство, чтобъ оно умерло, какъ безплодный звукъ, какъ капля дождя, упавшая въ воду, или, задавленное, жило въ васъ и червякомъ ѣло и гомозилось въ сердцѣ... Развѣ это легко, господа?..
Чолоковъ сидѣлъ въ сильномъ раздумьѣ, и, сказать правду, было о чемъ ему подумать. До-сихъ-поръ онъ шелъ той общей тропкой, которою начинаются многія вещи несовсѣмъ-дурныя и несовсѣмъ-хорошія, съ которой еще можно повернуть направо и повернуть налѣво. Но теперь онъ стоялъ на раздорожьѣ. Еще шагъ -- а шагъ надо сдѣлать -- и совершенъ поступокъ. Нравственный судъ начинается надъ нимъ, и поступокъ, какъ неумолимый фактъ, какъ ножъ, долженъ взрѣзать грудь его и показать намъ, что тамъ внутри этого человѣка, металлъ ли, изъ котораго выковываются болѣе или менѣе полезныя и благородныя вещи, или только пыль, которая иногда мимоходомъ бросается вамъ въ носъ и глаза, когда мчитесь вы на конѣ по густому, заросшему лугу, и вдругъ кованая нога скакуна ударитъ въ бѣлый, раздувшійся дождевикъ...
Да еще полно и чувствовалъ ли Алексѣй Николаевичъ лезвіе этого ножа-поступка на груди своей?.. Многіе ли чувствуютъ и боятся его?
Не знаю, чувствовалъ или не чувствовалъ Алексѣй Николаевичъ, и въ какую сторону клонились его думы, но онъ думалъ немало, думалъ столько, что половина его сигары превратилась въ дымъ и пепелъ. Вдругъ лицо его прояснилось и приняло довольное выраженіе человѣка, очень-счастливо разрѣшившаго трудную задачу, даже болѣе -- математика, совершенно-неожиданно-открывшаго третій корень въ уравненіи второй степени. Алексѣй Николаевичъ пересталъ тереть лобъ, смотрѣть въ одну точку и пускать густые и сильные пуфы дыма; онъ высунулся изъ окошка, осмотрѣлся кругомъ и, со вкусомъ наслаждаясь благовоннымъ дымомъ сигары, пускалъ его разсчетливой и тонкой струей.
А ночь была чудная! Мѣсяцъ свѣтилъ ярко; высокія липы и карагачъ прямо у окошекъ дремотно стояли подъ его ласкающимъ свѣтомъ; изломанный гребень Бештау ясно рисовался въ синемъ небѣ, и съ горныхъ высотъ вѣяло какой-то чистой, освѣжительной прохладой. Только что это дикая коза такъ несносно и жалобно кричитъ сегодня цѣлую ночь на Желѣзной?..