-- Ну, что будетъ! Такъ по рукамъ? Когда же приняться?

-- Когда хотите. Хоть сегодня за обѣдомъ.

-- Нѣтъ, тутъ много будетъ. Надобно наступать рѣшительнѣе и осторожнѣе. Заходите сегодня къ князю послѣ обѣда и я прійду. Кстати же это разувѣрить его; а то онъ, кажется, думаетъ, что я отбиваю у него Лыскову и дуется на меня, а я право люблю его -- и это мнѣ непріятно. Онъ добрый малый.

-- Отличный! заключилъ Терепентѣевъ, посмотрѣвъ на часы, и оба пріятеля, ближе связанные общей цѣлью, въ веселомъ расположеніи духа, что, говорятъ, очень-хорошо для пищеваренія, отправились обѣдать въ гостинницу.

-----

Человѣкъ нетвердыхъ правилъ -- существо удивительно-гибкое, и съ нимъ можетъ сравняться только его умъ, оправдывающій своего хозяина во всѣхъ положеніяхъ. Очень-интересно ближе посмотрѣть, напримѣръ, какъ такой человѣкъ, будучи порядочнымъ въ другихъ отношеніяхъ, дѣлаетъ однакожь низость. Вы полагаете, что онъ дѣлаетъ ее съ полнымъ сознаніемъ поступка -- ничуть не бывало! У каждаго изъ насъ, у умнаго и дурака, есть въ головѣ свое судилище, судилище немилосердое, безпощадное, которое обречетъ васъ на муки вѣчныхъ угрызеній, если вы сдѣлаете что-нибудь противъ него; но дѣло въ томъ, что прежде, нежели вы сдѣлаете что-нибудь, адвокатъ вашъ, какъ въ запутанныхъ англійскихъ постановленіяхъ, всегда съищетъ вамъ законъ или прежнее парламентское рѣшеніе по подобному же дѣлу, которое неминуемо оправдаетъ васъ. Въ крайнихъ уже случаяхъ, гдѣ даже и самая гибкая логика не находитъ извиненій, человѣкъ рѣшается довести свои поступки только до той точки, гдѣ еще онъ правъ по-своему, а далѣе говоритъ: "тамъ увидимъ". Только люди подпавшіе однажды подъ ярмо собственнаго обвиненія и ненадѣющіеся на его милосердіе -- да люди подъ вліяніемъ страсти, махнутъ на себя рукой и идутъ, зажмуривъ глаза, по страшной дорогѣ...

Но мы въ настоящемъ случаѣ имѣемъ коснуться только нравственныхъ проступковъ, подлежащихъ суду общественнаго мнѣнія, и колеблющихся между такъ-называемымъ легкимъ поступкомъ до низости включительно, и покопаемся для этого поглубже въ нашемъ пріятелѣ Чолоковѣ.

Алексѣй Николаевичъ былъ влюбленъ въ Ольгу, какъ мы сказали, умѣренно, той благоразумной любовью, которою любитъ большая часть порядочныхъ людей нашего времени. Эта любовь не овладѣваетъ человѣкомъ, какъ страсть, не проникаетъ всего его и всѣхъ его дѣйствій, какъ полное искреннее чувство. Она дѣйствуетъ временно при извѣстной обстановкѣ; вблизи къ предмету любви и вообще при благопріятныхъ обстоятельствахъ она возвышается, какъ фонды на биржѣ, и доходитъ иногда до полныхъ размѣровъ истинной любви со всѣми ея благородными побужденіями; въ другое время она прячется внутрь, такъ, какъ будто бы ее совсѣмъ и не было, и даетъ совершенную свободу и холоднымъ размышленіямъ и другимъ занятіямъ. Нѣкоторые мужчины-идеалисты, и вообще женщины, конечно, воскликнутъ съ негодованіемъ, что это не любовь, вычеркнутъ ее немилосердо изъ ряда нѣжныхъ чувствъ и, пожалуй, еще будутъ охуждать автора, который осмѣлится утверждать противное. Но, милостивые государыни и государи, фактъ существуетъ, девять десятыхъ занимающихся пріятнымъ занятіемъ любви и даже многіе спеціалисты, исключительно посвящающіе себя этому предмету, разработываютъ его именно съ этой точки зрѣнія; этого никто не отвергнетъ, и авторъ обязанъ принять этотъ фактъ и даже найдти ему причину, проистекающую изъ историческаго хода вещей. Причина дѣйствительно существуетъ. Всякій предметъ -- наука; чувства, фабричное производство имѣютъ свое развитіе. Любовь нынѣ находится именно въ этомъ фазисѣ. Мы достаточно-благоразумны, чтобъ понять весь вредъ слѣпыхъ страстей и не позволять имъ господствовать надъ собою; мы имѣемъ много занятій, тысячи нуждъ и требованій, чтобъ отдаться одному исключительному чувству; въ то же время мы не можемъ и не хотимъ лишить себя его. Отъ этого произошла современная любовь, немѣшающая намъ ни въ чемъ -- любовь удобная, мягкая, выдѣланная какъ лайка перчатки, отлично-обхватываютдей руку, игривая, разнообразная, какъ музыка, восходящая отъ хорошенькой польки до оперы и симфоніи, любовь чрезвычайно-полная, измѣняющаяся отъ легонькой и игривой болтовни во время кадрили до глубокаго и искренняго (на нѣкоторое время) чувства. Эту любовь можно, пожалуй, назвать комфортной любовью, но не признавать ея -- невозможно.

Такой-то любовью, въ качествѣ современнаго свѣтскаго человѣка, любилъ и Алексѣй Николаевичъ.

Когда, наканунѣ, Чолоковъ предавался тѣмъ размышленіямъ, которыя онъ назвалъ Ольгѣ мучительными часами, когда его мысль билась, какъ рыба объ ледъ, о безвыходное, повидимому, положеніе, въ безплодной досадѣ и сожалѣніи, онъ подумалъ: что еслибъ Ольга была совершенная женщина, то-есть дама, могущая вполнѣ понимать и раздѣлять любовь? Потомъ его мысль, охладившись, перешла къ здравому и ясному анализу нѣкоторыхъ невыгодъ положенія дѣвицы. Потомъ онъ подумалъ собственно объ Ольгѣ и пожалѣлъ, отчего судьба ея еще не устроена, отчего она не вышла и выйдетъ ли еще замужъ за хорошаго и положительнаго человѣка, какъ, напримѣръ, хоть Мухрубакаевъ. Тутъ, по соображеніи всего слышаннаго, ему пришло въ мысль: нельзя ли пособить устройству, по-крайней-мѣрѣ, матеріальнаго счастія этой бѣдной Ольги, которую онъ любитъ, но на которой (по непреодолимымъ обстоятельствамъ) не можетъ самъ жениться? Тутъ... тутъ онъ совершенно повеселѣлъ и, отстранивъ всякія мрачныя мысли, вполнѣ отдался доброму намѣренію устройства судьбы Ольги, которымъ и рѣшился заняться на другой же день. Дѣлъ вообще, и добрыхъ въ-особенности, никогда не надобно откладывать.