-- Нѣтъ Ольга Семеновна, я не скажу, видитъ Богъ, не скажу! чуть не со слезами говорилъ Сушкинъ:-- я такъ только, по необдуманности, я только хотѣлъ сказать вамъ... нѣтъ... предупредить васъ, что Чолоковъ васъ не любитъ... ужь знаю, что не любитъ; меня не надуетъ онъ; а я васъ люблю, клянусь вамъ, больше его люблю... Манеръ только я не имѣю, Ольга Семеновна... я не команъ ву порте-ву, а любить умѣю... право, умѣю... я благородный человѣкъ, Ольга Семеновна.
Ольга глядѣла на смущеннаго Сушкина, и гнѣвъ ея началъ уступать жалости.
-- Хорошо. Оставьте жь меня, тихо сказала она.-- Вы свое дѣло сдѣлали, предупредили меня. Если вы благородный человѣкъ и меня любите, то никому не скажете ни слова, ни слова ни о чемъ -- слышите! и оставите меня; я прошу васъ...
И Ольга торопливо взглянула на него, еще испуганная и неуспокоившаяся, но добрымъ и просящимъ взглядомъ.
-- Ольга Семеновна, клянусь вамъ, я буду молчать...
Ольга повернулась и пошла.
-- Ольга Семеновна, одно слово, только одно слово... говорилъ Сушкинъ ей вслѣдъ:-- Ольга... не любите его... я... я... жизнь отдамъ... мы убѣжимъ...
Ольга не останавливалась, обернулась и махнула рукой. Она этимъ движеніемъ какъ-будто отталкивала, останавливала Сушкина, какъ-будто хотѣла сказать: "оставь меня съ твоей смѣшной, ненужной любовью; оставь меня съ твоими подозрѣніями; все ужь рѣшено мною..."
И Сушкинъ остался, глядя на просвѣчивающее межь вѣтвей платье Ольги, которая скрывалась вдали.
Нѣсколько мгновеній стоялъ еще Сушкинъ неподвижно, блѣдный, разстроенный, какъ-будто пораженный громомъ. Вечеръ былъ тихій, музыка звучала невдалекѣ, наигрывая веселую польку. Сушкинъ не слыхалъ ничего. Вдругъ онъ схватилъ себя за волосы, и на этотъ разъ не на шутку: пучки черныхъ волосъ остались у него между пальцевъ.