Вскорѣ была сдѣлана помолвка, и вмѣстѣ-съ-тѣмъ измѣнились нѣсколько отношенія дѣйствующихъ лицъ нашего разсказа. Князь Мухрубакаевъ началъ (да и пора была) освобождаться отъ своей робости съ Ольгой, но освобождался какими-то порывами: то вдругъ становился очень-развязенъ, острился и отпускалъ рифмованныя шуточки, въ которыхъ не всегда былъ разборчивъ, неочень-скромно цаловалъ у невѣсты руки, оказывалъ даже поползновеніе добраться и до щечки, но былъ немедленно останавливаемъ, то, получивъ предостереженіе и замѣтивъ, что дѣлалъ неловкость, смущался, краснѣлъ и умолкалъ. Впрочемъ, день-ото-дня, эти неровности сглаживались.
Чолоковъ, нѣсколько-задумчивый, былъ вообще чрезвычайно-милъ и добръ съ обрученными. Онъ давалъ имъ совѣты въ выборѣ покупокъ, охотно вызывался на исполненіе маленькихъ порученій, умѣрялъ и съ свѣтской находчивостью придавалъ иное значеніе нѣкоторымъ, несовсѣмъ-умѣреннымъ шуткамъ князя; помогалъ Ольгѣ вывертываться изъ неловкаго положенія, въ которое иногда ставило ее обращеніе жениха; однимъ словомъ, держалъ себя какъ истинный другъ дома, радующійся и способствующій счастью людей, дорогихъ его сердцу. Старички Лысковы умилялись, глядя на него, а князь Мухрубакаевъ рѣшительно былъ въ восторгѣ отъ Алексѣя Николаевича.
-- Человѣкъ-то, человѣкъ-то какой вышелъ этотъ Чолоковъ! говаривалъ онъ часто ему въ глаза: -- а я еще, признаться, не довѣрялъ ему, думалъ, не надежный народъ свѣтскіе эти мирлифл о ры, анъ вонъ онъ какой вышелъ -- золото, а не человѣкъ, чистѣйшее золото! Ты, братъ, Чолоковъ (онъ былъ уже на ты съ нимъ), ты, братъ, какъ пріѣдешь въ Тифлисъ, и не думай гдѣ-нибудь останавливаться кромѣ насъ, и избави тебя Богъ! У насъ таки-такъ и живи -- не правда ли, Лёлечка? (Ольгу Семеновну со втораго дня помолвки онъ называлъ этимъ именемъ).
Лёлечка при этомъ обыкновенно немного краснѣла и отвѣчала, что это можетъ стѣснить Алексѣя Николаевича, а впрочемъ, какъ угодно князю.
Вообще Ольга сносила свое положеніе безропотно и, казалось, примирилась съ нимъ. Она понимала его, но находила отраду въ самомъ его драматизмѣ. Едва-ли кому изъ насъ не случалось съ удовольствіемъ ѣсть иныя горькія вещи: точно такъ въ иное время нравятся сердечныя страданія: есть пріятность въ ихъ горечи, и часто молодость съ тайнымъ наслажденіемъ отдается ихъ волненію и сильнымъ ощущеніямъ. Ольга поблѣднѣла немного, похудѣла даже, но стала отъ этого только интереснѣе: она не драпировалась въ свои тайныя страданія, но была кротка, уступчива и грустно-мила. Только иногда изъ какого-нибудь невиднаго угла смотрѣла она пристальнымъ взоромъ то на жениха своего, то на Чолокова, и на послѣднемъ долго и нѣжно останавливались ея подернутыя слезами глаза. Но если ей случалось тутъ же увидать сѣдаго старика-отца, неподвижнаго въ своихъ креслахъ, или хлопочущую за приданымъ мать, она не могла удержаться отъ слезъ и непремѣнно горько начинала плакать: разлука съ ними была для нея самая тяжелая, самая грустная жертва.
Въ хлопотахъ о приданомъ и приготовленіяхъ къ свадьбѣ, въ покупкахъ и въ поѣздкахъ для этого въ Пятигорскъ, время шло быстро и незамѣтно. Курсъ на желѣзныхъ водахъ кончался, многіе начали разъѣзжаться, многіе поѣхали продолжать его на кислыя. Старикъ Лысковъ окончилъ свой курсъ; ему было нѣсколько-лучше. Князю тоже выходилъ срокъ отпуска, и онъ торопился свадьбой, а потому Лысковы, Мухрубакаевъ, а съ ними и Чолоковъ переѣхали въ Пятигорскъ: тамъ чрезъ нѣсколько дней назначена была свадьба.
-----
Утромъ, въ самый день вѣнчанья, Ольга много плакала. Глаза у нея покраснѣли; она жаловалась на сильную головную боль.
-- Вы бы прошлись немного, сказала добрая Матрена Тихоновна:-- право, прошлись бы; васъ бы поосвѣжило; а то какъ этакой расплаканной да больной подъ вѣнецъ идти?
Ольга взглянула на мать.