-- Чтожь? пройдись въ самомъ дѣлѣ съ Матреной Тихоновной. Чрезъ нѣсколько времени Ольга съ Матреной Тихоновной вышла. День былъ пасмурный, но тихій и теплый; гуляющихъ въ эту пору дня никого обыкновенно не бываетъ. Ольга съ своей спутницей пошли вверхъ по пустынному бульвару до самой лѣстницы, взошли по ней и остановились въ Михайловской Галереѣ.
-- Вы отдохните здѣсь, Матрена Тихоновна, сказала Ольга: -- а я взойду повыше взглянуть на Пятигорскъ: я прощаюсь съ нимъ.
-- Проститесь, проститесь! нѣжно говорила Матрена Тихоновна, усаживаясь на скамейку и провожая Ольгу сострадательнымъ и жалостливымъ взглядомъ; а потомъ она грустно улыбнулась и вздохнула.
Добрѣйшая Матрена Тихоновна была вся предана Ольгѣ, до того, что даже разставалась съ стариками Лысковыми и ѣхала съ нею управлять ея новымъ хозяйствомъ. Она была нѣмою свидѣтельницею ея любви къ Чолокову, и, какъ добрая, но невидимая фея, покровительствовала этой любви, страдала вмѣстѣ съ Ольгой, за нее сердилась на Чолокова и вмѣстѣ съ нею простила коварнаго, но милаго человѣка. Женщины, которыя уже сами устарѣли для любви, но не чуждались въ молодости ея пріятностей, поймутъ чувства Матрены Тихоновны, съ которыми она лелѣяла любовь молодыхъ людей -- поймутъ, почему она въ послѣднее время особенно была хорошо расположена къ Алексѣю Николаевичу: она сама какъ-будто любила его и не могла ему противиться.
Ольга, задумчивая и взволнованная, пошла по густой виноградной аллеѣ, потомъ оглянулась и повернула на боковую тропинку. Тропинка эта шла по крутому обрыву Машука. Видъ на лѣво въ другое время былъ чудный, но теперь сѣрыя облака закрывали даль и снѣговыя горы, и только бѣленькій, чистый городокъ, пріютясь въ потемнѣвшей зелени, стоялъ смирно, какъ-будто выжидая грозы. Впрочемъ, Ольга и не смотрѣла на него; направо въ горѣ былъ гротъ, и она быстро повернула къ нему: двѣ знакомыя руки встрѣтили ея руки.
-- О, благодарю, благодарю! грустно и безпредѣльно-нѣжно сказалъ Чолоковъ.
-- Я только на минуту... Пока я еще свободна, я хотѣла проститься, говорила Ольга, и слезы перерывали ея голосъ.
Чолоковъ тоже не говорилъ; онъ былъ глубоко печаленъ и разстроенъ.
Ольга, въ утомленіи, опустилась на скамью; Чолоковъ сѣлъ возлѣ; прошло тяжелое и грустное мгновеніе прощанья.
-- Пора! сказала Ольга, вставая: -- меня ждутъ.