-- Еще минуту, еще минуту! говорилъ Чолоковъ, удерживая ее, и въ это время онъ любилъ ее страстно; онъ понялъ, чего лишается въ ней; онъ понялъ и всю великость жертвы, которую такъ послушно и безропотно приносила ему Ольга, выходя замужъ, и то, какъ мало заслужилъ ее.
-- Ольга! Ольга! о, какъ я виноватъ передъ тобою! Простишь ли ты меня, простишь ли, что я отдалъ тебя?.. говорилъ онъ, цалуя ея руки, и горе и сдержанныя слезы душили его.
-- Пріѣзжай только скорѣе, едва-слышно сказала Ольга и, стыдливо зарумянившись, съ любовью склонила къ нему головку.
Немного спустя, Ольга объ-руку съ Матреной Тихоновной медленно сходила по бульвару.
Въ 7 часовъ вечера этого же дня въ единственной деревянной церкви Пятигорска, при толпѣ любопытныхъ зрителей, была свадьба Ольги Лысковой съ княземъ Мухрубакаевымъ. Надъ княземъ держалъ вѣнецъ Терепентѣевъ, надъ Ольгой -- Чолоковъ.
Послѣ свадьбы у князя былъ вечеръ для немногихъ избранныхъ. Невѣста была весела; князь сіялъ счастьемъ, угощалъ всѣхъ безпрерывно и подъ-конецъ даже самъ немножко угостился. Чолоковъ былъ тоже любезенъ, и повидимому веселъ, но провелъ прескверную ночь.
-----
Дня два-три спустя послѣ этого, на дворѣ дома, занимаемаго Мухрубакаевыми, гдѣ во флигелѣ помѣщались и старики Лысковы, знакомые намъ коляска и одинъ изъ тарантасовъ были подвинуты къ подъѣзду, и въ нихъ впрягали почтовыхъ лошадей: князь спѣшилъ къ мѣсту службы и уѣзжалъ съ княгиней.
Клочки сѣна валялись около крыльца и экипажей; люди суетились и носили ковры, чемоданы, тюфяки и подушки. Между ними, то шмыгая съ узелкомъ, то сердито укладываясь въ экипажахъ, являлась и исчезала толстенькая и краснощекая горничная Паша, въ ваточномъ капотѣ сверхъ платья и перекосившемся платкѣ на плечахъ; на ней былъ дорожный чепчикъ, изъ-подъ котораго выбивались растрепанные волосы, а покраснѣвшій кончикъ ея вздернутаго носа обличалъ недавнія слезы. Медлительный Иванъ отъ времени до времени двигался съ тяжелыми вещами, которыми преимущественно нагружали его. Одинъ только Ѳедоръ Васильевичъ, камердинеръ Чолокова, стоялъ, положивъ руки въ карманы пальто, и саркастически улыбался.
-- Куда ты это ящикъ-то взвалилъ въ самыя ноги тюлень ты заморскій! говорила Паша, стоя на подножкѣ, и перевѣсивъ голову въ коляску такъ, что не было видно ни головы ея, ни стана: -- самымъ что ни на есть ребромъ такъ и подвернулъ. Передвинь!