-- Что за фря! сама передвинь! отвѣчалъ Иванъ, брякнувъ на землю чемоданъ такъ, что тотъ затрещалъ, и отправился за другимъ.
-- Это онъ для удобности, замѣтилъ Ѳедоръ Васильевичъ.
-- Ну, а ты-то что стоишь, да глаза пялишь? хоть бы пособилъ, право!.. И безъ тебя досадно...
-- Да что же намъ въ ваши обстоятельства входить? смиренно отвѣчалъ Ѳедоръ Васильевичъ. Однако онъ смягчился, зашелъ съ другой стороны и точно такъ же свѣсился въ коляску.
И въ такомъ положеніи они долго еще укладывали вещи и потомъ удалились. Экипажи стояли одиноко. Наконецъ послышался голосъ князя изъ окошка.
-- Готово, что ли?
-- Готово! отвѣчалъ ямщикъ.
И вотъ въ домѣ стала тишина, потомъ послышались поцалуи, всхлипыванья, и раздирающій сердце женскій плачъ съ завываньемъ раздался и становился громче-и-громче. Появилась на крыльцѣ растерзанная и потерявшая всю степенность Матрена Тихоновна; вышелъ Мухрубакаевъ; за нимъ, обнявшись и рыдая, вышла Ольга съ матерью. Чолоковъ, опустивъ голову, грустный, вышелъ за ними. Всѣ пошли къ экипажамъ. Еще прощанья, плачъ и поцалуи. Сѣлъ наконецъ князь въ коляску; сѣла съ нимъ Ольга на то мѣсто, гдѣ сидѣлъ когда-то Чолоковъ. Въ тарантасъ усѣлась Матрена Тихоновна съ Пашей.
Насилу оторвали бѣдную старушку Лыскову, можетъ-быть, въ послѣдній разъ обнимавшую единственную дочь свою. Взмостился Иванъ на козла. Среди плача и стона послышалось: "съ Богомъ" -- и двинулись экипажи. Старушка, рыдая, упала на руки женщины, дворъ обезлюдилъ, и одинъ въ окнѣ опустѣлаго дома, опершись на костыли, стоялъ, бѣлый какъ лунь, старикъ Лысковъ. Слезы тихо текли по его изнуренному лицу, и дрожащая рука крестила удалявшуюся дочь.
Блѣдный, постоялъ немного за воротами Чолоковъ и медленно пошелъ домой. Въ общемъ прощаньи онъ былъ почти забытъ, онъ былъ почти постороннимъ зрителемъ, и тяжело ему было смотрѣть на эту тяжелую сцену, на безвыходную скорбь родителей, сознавая въ душѣ, что онъ всему причиной...