Чолоковъ прочелъ письмо, съ досадой скомкалъ его и остался въ раздумьѣ. Когда первое чувство стыда и негодованія прошло, подумалъ онъ о той, которая такъ сурово напомнила о себѣ. И начали мало-по-малу вставать въ его воображеніи и живописныя горы Грузіи, и дикія горы Кавказа, и пышная растительность подъ жгучимъ лучомъ, и ласкающая прохлада южной ночи. Среди этихъ картинъ, то въ той, то въ другой обстановкѣ, начала мелькать, какъ-будто дразнить и манить его, молоденькая, розовая и игривая Ольга съ своей золотистой головкой; потомъ онъ увидѣлъ эту же головку, печально-опущенную, съ безмолвно-упрекающимъ, но еще любящимъ взглядомъ и слабой надеждой, тревожно-ожидающею его послѣдняго отвѣта. Какъ молнія, невольно и на минуту ясно мелькнула въ немъ мысль о его поступкѣ, и лобъ его наморщился, и поспѣшно подумалъ онъ бросить бы все и летѣть туда, на югъ, къ бѣдной и оставленной имъ Ольгѣ, у ногъ ея вымолить прощеніе и любовью всей жизни исцѣлить тѣ раны, которыя онъ нанесъ ея молодому сердцу...
Въ это время раздался звонокъ, и человѣкъ доложилъ, что принесли изъ магазина вещи. Точно отъ сна пробудился Чолоковъ и даже улыбнулся... улыбнулся надъ нелѣпостью идеи, которая приходила ему въ голову: бросить все и уѣхать на Кавказъ; улыбнулся отъ самодовольствія, подумавъ о силѣ любви, которую способенъ возбудить; улыбнулся, наконецъ, отдавая должную справедливость силѣ своего воображенія, и при этомъ нашелъ, что съ такимъ воображеніемъ, при маленькомъ желаніи его, Чолокова, могъ выйдти изъ него замѣчательнѣйшій писатель...
Однакожъ, писателемъ, къ-сожалѣнію, онъ не сдѣлался, а въ Петербургѣ остался. Да какъ ему было и оставить Петербургъ, когда онъ нанялъ и удобнѣйшимъ образомъ устроилъ свою квартиру, да еще намѣренъ былъ ввести въ нее милую, свѣтскую и понимающую всѣ тонкости обращенія и порядочности хозяйку, именно дѣвицу Терскую, бракъ съ которой, при самыхъ многостороннихъ обсужденіяхъ, не представлялъ ни одного изъ тѣхъ неодолимыхъ препятствій, которыя не позволили Алексѣю Николаевичу жениться на Лысковой, а напротивъ, обѣщалъ связи, прекрасныя знакомства, умѣнье поддержать ихъ, порядочныя средства, гостиную хорошаго тона -- словомъ, всѣ залоги счастія, и потому уже объявленъ и долженъ на-дняхъ свершиться?..
X.
Время идетъ да идетъ, сыплетъ своей разрушительной пылью на большія и малыя вещи міра сего, на дѣла и чувства; иныя раны растравляетъ, иныя если не издечиваетъ, то замазываетъ. И много уже дѣлъ и вещей отдаленнаго прошлаго стерто имъ съ лица земли; немногія дѣла и личности, какъ одинокія верхушки невѣдомыхъ зданій, высятся надъ туманомъ старины. Пройдутъ еще года и вѣка и ихъ совсѣмъ занесетъ, обративъ въ неясныя миѳологическія преданія; скорѣе того занесетъ насъ, маленькихъ людей нынѣшняго великаго вѣка; еще скорѣе сотретъ изъ памяти читателя блѣдныя лица настоящей повѣсти и имя ея автора... Но пока, благодаря Бога, мы еще живы, воспользуемся своимъ положеніемъ и посмотримъ, что сдѣлало время съ нашими маленькими героями.
А время, о которомъ мы отозвались такъ мрачно, несмотря на то, что его прошло очень-немного лѣтъ, надѣлало, къ нашему удивленію, очень-хорошія вещи! Смотрите и судите сами.
Въ Петербургѣ, въ бельэтажѣ благообразнаго дома, дѣвственнаго отъ всѣхъ мѣщанскихъ вывѣсокъ, живетъ Алексѣй Николаевичъ Чолоковъ. Квартира его удобна, чиста, какъ зеркальное стеклышко, убрана въ строго-обдуманномъ и изящномъ безпорядкѣ: въ ней немного-сухо, безжизненно, но въ высшей степени прилично. Семейство Алексѣя Николаевича размножилось; но, начиная отъ тещи, еще бойкой старухи Терской, до грудной дѣвочки Момми, которая соблюдаетъ опрятность и имѣетъ ужё граціозныя манеры въ пеленкахъ -- всѣ въ высшей степени порядочны и приличны. Впрочемъ, за дѣтей бояться нечего: за ихъ манерами и поступками зорко смотритъ строго-приличная гувернантка изъ иностранокъ, и первое неразборчивое слово, которое произносятъ дѣти и которое разобрать трудно, имѣетъ уже чистѣйшій иностранный акцентъ. Здоровьемъ женская и дѣтская часть семейства наслаждается несовсѣмъ-много; но если болѣзни доступны и этому благоустроенному семейству, то и самыя болѣзни, допускаемыя домашнимъ докторомъ въ этотъ порядочный домъ, непремѣнно приличны и носятъ хорошія имена мигрени, гриппа и прочее. Кромѣ бдительности доктора (очень-хорошаго и принятаго въ лучшихъ домахъ доктора), такое приличіе даже въ болѣзняхъ объясняется, а въ дѣтяхъ поддерживается образомъ воспитанія и прекраснымъ шотландскимъ обыкновеніемъ ходить съ голыми ножками. Если же у старшаго сына Поппи эти ножки уже кривятся, то все-таки отъ болѣзни очень-приличной, такъ-называемой англійской болѣзни.
Что касается собственно до Алексѣя Николаевича, то онъ раздобрѣлъ, обложился солидными бакенбардами, попрежнему румянъ и красивъ, а только какъ-то сталъ неподвижнѣе, самодовольно-сосредоточеннѣе въ себѣ, недоступнѣе; впрочемъ, онъ нисколько не терялъ отъ этого своей порядочности: напротивъ, эта порядочность еще глубже пустила въ немъ корни и пропитала его. Ясно онъ созналъ цѣль своей жизни и шелъ къ ней твердыми стопами. Служебное положеніе его было хорошо, общественное еще лучше. Передъ нимъ отворились двери многихъ, прежде недоступныхъ ему, домовъ; кругъ знакомыхъ (пріятелей у него не было) сталъ выше и значительнѣе. Неукоснительно и строго соблюдалъ онъ всѣ тончайшія приличія и условія свѣта, и былъ столько счастливъ, что даже пріобрѣлъ по этой части нѣкоторый авторитетъ. Никакая жертва не была тяжка ему въ этомъ отношеніи: скорѣе согласится Алексѣй Николаевичъ выдержать горячку, нежели пройдти по Невскому въ фуражкѣ, и двери его дома многимъ добрымъ малымъ, его бывшимъ пріятелямъ, невыдержавшимъ съ годами всѣхъ требованій порядочности, незамѣтно съузились и затворились. Вспоминаетъ иногда Алексѣй Николаевичъ и годы холостой жизни и, вздыхая съ самодовольной улыбкой, говоритъ: "и мы шалили"; любитъ въ близкомъ кружкѣ поговорить и о Кавказѣ; но его, къ сожалѣнью, все еще зеленоватая супруга не любитъ этого и посматриваетъ при этомъ на мужа такъ, какъ будто-бы рѣчь зашла о какой-нибудь незнакомой ей Аделаидѣ Францовнѣ, съ которой, однакожь, знакомъ самъ Алексѣй Николаевичъ: отъ такого взгляда предметъ разговора обыкновенно измѣняется.
Впрочемъ, во всѣхъ отношеніяхъ Чолоковы живутъ прекрасно, и для многихъ изъ моихъ читателей было бы весьма-лестно бывать у нихъ. Но не для всѣхъ изъ нихъ, особенно не для людей съ темными и неблагозвучными именами, доступенъ этотъ домъ.
Утѣшимъ послѣднихъ замѣчаніемъ, что домъ этотъ для людей непривычныхъ немного-скученъ, и да наслаждается миромъ Алексѣй Николаевичъ и его семейство!