-- Гриша! Ты невыносим! -- изнывая от смеха повторяла ему его жена, слишком очевидно любуясь им.
-- Катя! He ревнуй! -- умолял он, целуя ее ручки.
Опять сели за прерванный обед.
Роман все время чувствовал на себе сияющий взгляд Наташи. Она мало говорила и казалась подавленной счастьем, которое так преображало ее, что Роман с удивлением находил ее очень хорошенькой, чего никогда не замечал раньше.
"Но отчего она так счастлива и красива?! -- думал он. -- Она вся в белом и не бледна, как всегда. Оттого? У нее легкая, воздушная фигура и пепельные волосы, которые особенно хороши на солнце, на воздухе, в этой красивой рамке голубого неба, голубой реки. Оттого? Она думает, что я люблю ее, что я бежал, чтобы скорей увидеть ее, и поэтому в ее глазах вся нежность и благодарность, которую она еще не могла высказать словами. Но я не должен обманывать ни ее, ни себя. Я должен сказать ей, что я ее не люблю".
И он, молча, отнимал у нее стебельки ландышей, которые она брала со стола; подливал ей вина и, любуясь ее смущением, чокался с ней и говорил:
-- За белые ночи!.. За прекрасную жизнь!.. За солнце и счастье!..
После обеда решили идти на стрелку.
Дамы надели такие шляпы, что Григорий Яковлевич оторопел от удивления.
-- Вы это серьезно? -- спрашивал он. -- Нет! Вы не шутите? Вы так и понесете это на себе?