Пошли парочками: дамы впереди, а мужчины сзади. Но когда перешли мост и очутились в пестрой, нарядной толпе гуляющих, Григорий Яковлевич взял жену под руку и повел. Роман предложил свою руку Наташе.
-- Как острова еще прозрачны! -- сказал он. -- На них только брызнуло зеленью.
И они замолчали, потому что ему передалось ее волнение и он ясно почувствовал, как эта девушка, которая так смело писала ему, которая с таким откровенным обожанием глядела на него за столом, при людях, вдруг оробела, когда очутилась с ним вдвоем, среди равнодушно-чужой толпы.
Бесконечная цепь экипажей тянулась по аллее навстречу им. Бесконечное число лиц, шляп, котелков, цветов, лент двигалось мимо них непрерывным потоком. Сновали собаки, семенили детские ножки...
Между экипажей юлили велосипедисты и гордо и нетерпеливо трещали сдерживаемые автомобили. Co всех скамеек глядели любопытные, внимательные глаза и, все-таки, ясно было, что Роман и Наташа теперь одни, близко друг к другу и что эта близость страшна, нова, невозможна.
-- Чудный день! -- оказал опять Роман. -- В праздники на островах слишком тесно. В особенности вечером.
Он вдруг поспешно приподнял шляпу, а дама в коляске ответила ему кивком с улыбкой.
-- Кто это? -- невольно спросила Наташа и смутилась до того, что не слышала его ответа.
"Неужели он сейчас заговорит про письмо? -- мучилась она. -- Отчего он не говорит? Боже! О чем бы сказать ему, чтобы он понял, что я не хочу вспоминать про письмо?"
-- А вы вернетесь сегодня в город? -- спросил Роман.