-- Конечно. Непременно. Мама меня ждет.
-- Так я провожу вас, -- заметил он как-то слишком многозначительно и она вдруг поняла, что он теперь про письмо говорить не будет.
И отчего-то ей стало и легко, и грустно.
-- Я здесь в последний раз, -- сказала она дрогнувшим голосом. -- На этой неделе мы уедем.
-- А вы заметили, как Гриша до сих пор влюблен в свою жену? -- спросил Роман. -- Кажется, уже скоро год, как они женаты.
-- А, вот, кстати... -- круто переменил он тему разговора, почувствовав, что она, почему-то, рискованна, -- кажется, это вы просили меня достать вам щеночка фоксика? Нет? Не вы? Так я вам скажу, что ужасно неудобно разговаривать с своей дамой, когда от всего ее лица виден один подбородок из-под этих нелепых полей шляпы...
На стрелку пришли тогда, когда солнце уже село. Сразу стало скучней и серей и экипажи стали заметно редеть и двигаться быстрее. Вдали море подернулось туманом и от воды стало тянуть сыростью и холодом. Наташа побледнела и сидела молча и неподвижно, точно она была утомлена, или больна. Роман поднял воротник своего пальто и уверял, что в Петербурге нет ни весны, ни лета, а один предлог для простуды. Даже Григорий Яковлевич присмирел и только умолял Катю, чтоб она не простудилась.
На Наташу и Романа он оглядывался недоумевающими, печальными глазами, и это злило Романа и еще более портило его настроение.
Точно из потемневшей залы театра, где занавес уже спущен и замолкают последние вызовы и хлопки, публика быстро убегала с острова, разбирая извозчиков, торопясь на пристани. Умчались экипажи, автомобили, велосипеды, и в поднимающемся тумане тянулись только извозчичьи пролетки, мелькали запоздавшие пешеходы.
-- Простудилась? -- допытывал Григорий Яковлевич свою жену, когда они, тоже на извозчике, вернулись на свою дачу. -- Умоляю тебя, прими скорее хины и выпей вина. Впрочем, чай подан. Скорей горячего чая! Скорей!