"Вот теперь она несчастлива и некрасива, -- думал Роман, глядя за чаем на потухшую, больную или усталую Наташу... -- Вот теперь я твердо знаю, что я ее не люблю, а что все, что я делал днем, пошло и глупо. Идиот Гришка! Он воображал, что я женюсь, найму рядом дачку и буду так же идиотски счастлив, как он".
В столовой было тепло и уютно. Ставни были закрыты и из внешнего мира доносились только резкие свистки пароходов. На столе сиял новенький самовар и блестел новенький сервиз на новой, лоснящейся скатерти. Катя, переодетая в удобный теплый капот, счастливая заботами и тревогой мужа и гордая его любовью и всем своим хозяйством, уютно и важно разливала чай.
-- Как я рада, что у нас есть ставни, -- говорила она, -- я так не люблю белых ночей! Я один раз видела совсем белые глаза у слепого и всегда вспоминаю о них в белую ночь.
-- Нет, это пустяки! -- сказал Григорий Яковлевич и засмеялся. -- Я вспоминаю, как я, один раз, в такую белую ночь шел обнявшись вот с такой большой живой рыбиной и ужасно боялся, что она меня укусит.
-- Где же ты ее взял? -- испуганно спросила Катя.
-- Где взял? На тонях. Да забыл, что ночь, и что люди спят, и потащил ее в подарок одной тут... знакомой.
Он хохотал и чего-то не договаривал, подмигивая Роману.
-- Пьян ты был, прежде всего, -- презрительно сказал Роман.
-- Ну, и пьян. Разве я отрицаю? Вся одежда рыбой пропахла! Выбросить пришлось. А хвостом она меня шлепала! Раз пять я ее ронял и ловил.
-- Ах, Гриша! Да ведь не в руках же ты ее нес? -- недоверчиво спросила Катя.