-- В руках! Голую! Прямо так, в руках! Хотел подарить... знакомой, -- захлебываясь от смеха, кричал Григорий Яковлевич.
Катя пожала плечами и вдруг стала серьезной.
-- Катя! Не ревнуй! -- закричал Гималей, бросаясь целовать ее руки. -- Катя! Клянусь тебе, что эта рыба была мужского рода и что не было ничего неприличного в том, что я нес ее не завернутой!
-- Это была лососина, -- сказал Роман.
-- Лосось! лосось! Катя! Не ревнуй!
Перед отходом последнего парохода Гималей пошли провожать Наташу и Романа на пристань. Пароход был почти пуст.
-- Садитесь в закрытую часть! Садитесь под крышу! Там теплей! Там не озябнете! -- советовали они им вслед.
Но пароход вдруг начал шуметь, стучать, пристань дрогнула, скрипнула, и свисток коротко и жалобно пронесся далеко над рекой. Наташа и Роман сели на открытой палубе, и перед ними плавно стали уходить вправо сперва пристань, потом берег с Гималей, которые шли под руку домой, потом их сад, дача...
Пароход еще раз крикнул, нырнул под мост и выплыл на середину широкой, спокойной, сонной реки.
Оба берега были видны почти так же ясно, как днем, но свет был не дневной и не такой, какой бывает при рассвете. Он был мутный, без тумана, равнодушный и ленивый. Поражало то, что он был, как бы слишком ровный, и что для него не существовало теней. В белую ночь нет ни огней, ни теней. В белую ночь только люди похожи на тени.