Наташа отвернулась и следила за тем, как убегал берег с сонными деревьями, с сонными дачами, точно недоумевающими, что ночь не покрывает их тайной, не дает им расправиться, отдохнуть по-своему, когда можно быть уверенными, что их никто не видит. Какой отдых, когда все должно быть так же, как днем; чинно, подтянуто, в полном порядке на своих местах? Конечно, все только притворялось, что отдыхает.
-- Вам холодно? -- спросил Роман.
"Если он и теперь не заговорит про письмо, -- подумала Наташа, -- для меня это будет хуже всего! хуже всего! Значит, он только осудил меня".
"Отчего так трудно сказать то, что надо сказать? -- думал Роман. -- Решено, что я ее не люблю и не женюсь, и не куплю нового самоварчика. Но сейчас она сама похожа на белую ночь. Затаившаяся, прозрачная и загадочная..."
-- Итак, вы хотите знать, люблю ли я белые ночи? -- вдруг громко и решительно сказал он. -- Нет, я не люблю белых ночей. Я любуюсь ими, но они делают меня несвободным, неспокойным, a счастливым я могу быть только при условии полной свободы. Белые ночи делают меня злым, потому что я не хочу поддаваться их обаянию, потому что я хочу остаться самим собой, а они навязывают мне мечты, которым никогда, никогда не суждено сбыться.
Она не шевельнулась, она будто не слыхала ни одного слова. Он придвинулся к ней ближе и заглянул в ее бледное, неподвижное лицо.
-- Мечты прекрасны, -- сказал он. -- Но, верьте, что только они и хороши. Верьте, что в жизни то, что достигнуто, уже не имеет цены. To, что разгадано, -- уже просто и скучно. Кстати, вы забыли ваш синий зонтик, которым вы махали мне, когда я скакал через заборы и канавы?
Она равнодушно оглянулась и опять приняла прежнюю позу.
-- Вы сами сейчас похожи на белую ночь, -- сказал он, усмехаясь. -- Вы притаились и стали бесцветны и равнодушны, как серая стена дома. Вы опять будете сидеть до солнца у окна?
-- Оставьте! -- тихо сказала Наташа. -- Зачем! Довольно!