-- Ну, как ты себя чувствуешь? Как спал?
Князь ловил ее руку, целовал ее в ладонь и уверял, что чувствует только небольшую слабость.
-- А твоя мигрень? -- спрашивал он озабоченно.
Приходил князь Андрей. Он растягивался в кресле, щурился и говорил о том, что духота мешает ему спать по ночам. И, действительно, его красивые глаза часто бывали красны и казались утомленными. Забегал Дима, бесцельно кружил по комнате минуты две и затем исчезал. Маров стучал в дверь, входил на цыпочках, слегка горбясь и улыбаясь сладкой улыбкой, рассказывал только что прочитанные известия из газет и, не решаясь попросить позволения курить, привычным жестом поминутно нащупывал ладонью карман визитки.
Приходила и Аня, робкая, застенчивая, но вся словно светившаяся сдержанным, скрытым счастьем. Она прятала это счастье, стыдилась его, а оно прорывалось наружу и делало ее неловкой и неестественной. О ее помолвке с Листовичем знали все, но она не говорила о ней никому и продолжала считать свою любовь тайной.
Приезжали соседи и тоже заходили засвидетельствовать свое почтение князю, играли в карты или в шахматы, и тогда старик несколько оживлялся. Но когда посетители удалялись и больной оставался с глазу на глаз с дочерью, лицо его сразу темнело и в глазах опять мелькала тревога.
-- Чувствую, Верочка, чувствую, что стареюсь, -- говорил он.
-- Ты просто устал, папа.
-- Устал, устал, девочка. И думать не могу... Начну... и не могу.
Один раз, когда Вера думала, что больной спит, она положила голову на ладони и тяжело задумалась. Как всегда в минуты нервного напряжения, лицо ее изменилось, губы слегка припухли, и она стала похожа не на взрослую девушку, а на слабого обиженного ребенка. Она чувствовала, что развязка приближалась, что не нынче-завтра ей придется принять решение, которое отразится на всей ее последующей жизни. И она спрашивала себя -- готова ли она к этому решению? Так же ли сильно в ней намерение отказать Гарушину и привлечь не на себя одну, а на всю семью свою последствия этого отказа? Она спрашивала себя, что ей дороже теперь: спокойствие отца, уверенность, что он проведет свои последние годы, окруженный роскошью и удобствами, к которым он привык, или свое личное, никогда еще неизведанное счастье? И тогда ей казалось, что в глубине души ее вопрос ее жизни уже решен, и что у нее только нет мужества сознаться себе в этом; ей казалось, что вот-вот должно что-то случиться, что все сразу разъяснит, изменит... И она хваталась за эту надежду на чудо, и верила в чудо, и ждала его. Бессознательно она подняла голову и встретилась взглядом с глазами отца. Старик глядел на нее ласково и тревожно.