-- Вам было немножко нехорошо, но вы, Бог даст, скоро поправитесь, -- говорил Гарушин. Князь все смотрел на него. В глазах его стала зарождаться какая-то беспокойная мысль, он заволновался и забормотал. Он высвободил здоровую руку из-под одеяла и протянул ее Петру Ивановичу. -- Да, да, говорите, я слушаю, -- сказал Гарушин. Больной мычал, торопясь и волнуясь.
-- Ему это вредно, ему нужен покой! -- вступилась сестра.
-- Князь! -- громко сказал Гарушин, приближая свое взволнованное лицо к лицу больного. -- Я верю, что вы поправитесь, но, если бы Бог в неисповедимых путях своих призвал вас к себе, я обещаю вам и клянусь, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы дать утешение и покой вашей семье. Я обещаю и клянусь...
Он видел близко от себя напряженное лицо больного и его жадные, широко раскрытые глаза. И вдруг это лицо дрогнуло и что-то похожее на улыбку промелькнуло на нем. Здоровой рукой князь удержал руку Петра Ивановича и, делая невероятное усилие говорить, промычал невнятно:
-- Виноват... был... простите...
Потом рука его утомленно упала, он закрыл глаза и опять погрузился в тот сон, среди которого жизнь должна была вскоре перейти в смерть. Когда Гарушин отошел от кровати князя, он увидал Веру у окна. Она стояла в согнутой позе и, закрывая лицо руками, тяжело рыдала. Она не слыхала приближения Петра Ивановича. И вдруг он заговорил совсем близко от нее.
-- Вы слыхали, княжна, обещание, данное мной вашему отцу? Взгляните же на меня и скажите: можно ли так лгать? Теперь мой черед просить: я был виноват... Простите и вы. Нет, вам не до меня, я знаю, но если одинокий старик, привыкший к горю, дружески протянет вам руку, вы не оттолкнете ее, княжна?
Вера, не веря себе, удивленно подняла на него заплаканные глаза.
-- За что же? -- нерешительно спросила она.
-- Вера Ильинишна!.. -- взволнованно сказал Петр Иванович. -- Только до тех пор человек и жив, пока он чувствует: любит, жалеет, страдает, ненавидит... Не все ли равно! И я живой человек и благодарю Бога... Про меня говорят, что я зол... Но не бойтесь злого, бойтесь мертвого, если душа убита, ее ничем не воскресишь.