Петр Иванович не шевелился. Он следил за тем, как сын достал из кармана маленький прибор и стал медленно и спокойно подпиливать свои длинные ногти. Раздражение его росло, ясности и умиленности настроения как не бывало.
-- Конечно, я здесь не сила, -- наконец, сдержанно заговорил он, встал и начал ходить взад и вперед по усыпанной песком площадке. -- Где же быть силе у сына мелкопоместного дворянчика Гарушина? Мелкой сошки... ничтожества... Твоего деда, моего отца князь Баратынцев дальше передней своей не пускал... Про него и теперь еще всяких россказней не оберешься: пьяница, шут, мелкий мошенник... Не тем будь, покойник, помянут! Тот же князь Баратынцев мне, студенту, руки никогда не подавал, а один раз, на собрании, куда я попал из любопытства, взял меня этак вот за ворот, легонько толкнул к дверям и приказал попросту сбегать к нему на дом и сказать кучеру, чтобы через четверть часа подавал лошадей.
-- А ты что же? -- спросил Александр.
-- Сбегал и сказал! -- чуть не выкрикнул Петр Иванович. -- Но я уже тогда чувствовал... мне только надо было... выждать.
Он сделал жест, как бы угрожая кому-то, и потом вдруг повернулся к сыну.
-- Хочешь быть предводителем? -- тихо спросил он.
-- Но это бредни! -- ответил сын. -- Твоя мания величия не знает меры.
Петр Иванович усмехнулся.
-- Да? Ты думаешь?
-- Но ведь князь всю жизнь был предводителем и умрет им.