-- Но я предполагала, что вы любите природу! -- несколько обиженно заметила Бюиссон. -- Странно! Для меня составляет удовольствие отмечать все, что я нахожу красивым. Вы равнодушны. Может быть, вы еще слишком молоды?
Таня не чувствовала ни молодости, ни равнодушия, ни удовольствия, ни даже скуки или досады. Тот ограниченный мирок, в котором гуляла своими маленькими уверенными шажками Бюиссон, ее пригорок, ее ручейки, ее лесок и даже ее солнце и ее весна были просто так же чужды ей, как ее теплый платок и ее калоши. Так как такие прогулки считались необходимыми для ее здоровья, она подчинялась и ходила.
Убежденная в ее равнодушии к красоте природы, Бюиссон находила другую тему для разговора.
-- Вообразите, сегодня ночью мыши погрызли мое мыло, которое лежало на моем умывальнике, и я даже заметила следы их зубов на моей свечке!
-- Ваши мыши? -- спросила Таня, удерживаясь от смеха.
-- Полно! Какие мои мыши? Разве у меня есть свои мыши? -- удивилась Бюиссон.
-- Я хотела сказать: те, которые в вашей комнате, -- опуская блестящие смехом глаза, объяснила Таня.
-- Ну, конечно, если они ели мое мыло, значит, они были в моей комнате, -- согласилась Бюиссон. -- Я даже слышала, как они царапались по моим шторам, и как одна из них шлепнулась сверху об мое кресло! Фи, какой ужас!
Вечером для Тани наступало какое-то странное, но почти всегда блаженное состояние. В гостиной стоял очень уютный диванчик, на который она забиралась вместе с Дрилькой. Дрилька сейчас же засыпал, а она, завернутая в большой мамин платок, вдруг начинала чувствовать, что все тело ее становится легким, удивительно легким, и в то же время необычайно ленивым и неподвижным. He хотелось шевельнуть ни одним пальцем, так удобно и покойно было лежать, и Дрилька не только не мешал этому покою, а еще много способствовал ему, подвернувшись именно туда, куда надо, согревая ее своим телом и теплым дыханием розового поросячьего носа. Он спал с таким же увлечением и наслаждением, как бегал, прыгал и играл.
Таня не спала. В противоположность ее усталому и обессиленному телу, мысль ее работала ярко и образно, и хотя она никогда не могла бы определенно рассказать, о чем она думала, она вся была отвлечена мыслью, вся отдавалась во власть своего воображения.