Таня жадно впилась глазами в лицо няни и удивилась, что оно совсем не страшное, а обыкновенное, знакомое, любимое и только почему-то гораздо значительнее, точно няня стала гордой или важной или почувствовала, что она гораздо умней и выше всех.
-- Таня пришла, няня, вот она! -- оказала Анна Алексеевна.
Глаза няни повернулись, но она не двинулась и не сказала ни слова.
Таня оглянулась на мать и, видимо, не знала, что ей делать. И страх и жалость ее прошли, и оставалось только удивление и неловкость перед тем, чего она не понимала и что так поразило ее своим величием и простотой. В открытую дверь она видела всю дворню, мужиков и баб. Кто стоял, кто сидел, но у всех на лицах и в глазах была одинаковая торжественная, строгая печаль. И стояли и сидели эти люди неподвижно, и в этой неподвижности выражалось то простое и величавое в своей простоте отношение к тому, что сейчас должно было здесь совершиться.
Мать взяла руку няни и держала ее в своей.
-- Не надо, Надя: поздно, -- сказала она тете Наде, которая о чем-то советовалась с ней. -- Впрочем, если хочешь читай.
Тетя Надя поспешно ушла куда-то и вернулась с книгами, которые всегда лежали в маминой образнице, и с восковыми свечами в руках.
-- Отходит, матушка, -- сказала Матрена.
Мать опустилась на колени, немного отстранила Таню, и приблизила свое лицо к лицу умирающей.
-- Прощай, родная, верный друг мой, -- ласково, точно убаюкивая, говорила она, -- нянюшка наша, голубка наша милая, кроткая душа твоя...