Рано утром была пересадка, и на те несколько часов, которые еще предстояло ехать, Таня с матерью сели не в купе, а в общий вагон. Теперь уже не было лесу, а в окна глядел широкий простор, залитый солнцем. Блестели на солнце золотые кресты церквей, весело бежали крестьянские лошаденки по потемневшим узким дорогам, лениво копались клювами в снегу вороны, и Таня чувствовала себя такой здоровой, веселой и доброй, что ей хотелось сразу все видеть, всем услужить, всех приласкать. Ее удивляло, что у матери усталый и немолодой вид, что двое пассажиров о чем-то горячо и неприязненно поспорили. Она упросила мать пустить ее постоять на площадке, и когда Анна Алексеевна, обеспокоенная ее долгим отсутствием, вышла туда же, она бросилась ей на шею и, вся дрожа от волнения, прижалась к ней.
-- Мама! Я слышала жаворонка! Мама! Честное слово! Мамочка! Как хорошо!
Двадцать верст на лошадях ехали долго и довольно нудно. Анна Алексеевна велела выехать в возке и всю дорогу об этом жалела. От толчков их то и дело бросало в стороны, встряхивало, вскидывало, и Таня жаловалась на тошноту. Изредка останавливались отдыхать; тогда Таня выскакивала на дорогу и пробиралась к лошадям, чтобы погладить их. На передней из тройки гусем ехал верхом Ванька-козявка с растопыренными в валенках ногами и с платком на голове. Ванька был сын кучера, а козявкой его звали за его маленький рост. Когда впереди шла лошадь, которая не знала дороги, отец брал его с собой, и он исполнял свою должность с подобающей важностью: кричал низким голосом, ругал проезжих и хранил на лице суровое и непреклонное выражение. Даже разговаривая теперь с Таней, своей сверстницей и товарищем детских игр, он сурово хмурился и отвечал коротко и неохотно.
-- Гору без меня делал?
-- Ну!
-- А как же? Так и не катался всю зиму?
-- Баловать-то!
-- A y Скальда лапа зажила?
-- Эвона!
-- Он больше Дрильку не забижал?