-- Не!
По опушке леса дорога была еще хуже, и пришлось ехать шагом. Таня глядела на деревья и думала, что они здесь совсем не похожи на те, которые она видела из окна вагона. О тех у нее осталось грустное, таинственное воспоминание; на эти было весело смотреть. Да и чувствовали они приближение весны больше, чем те, и это заметно было по выражению бодрости, радости и готовности, с которым они нежили в потеплевшем воздухе свои голые сучья и ветви. Откуда-то совершенно неожиданно выскочили две собаки и долго бежали около лошадей и лаяли. Ванька старался задеть их кнутом, когда они подбегали к передней лошади, и тогда лай сливался в одно злобное хрипение. Потом опять долго не было ни жилья, ни лесу. Солнце село, и стало быстро темнеть, а возок все еще нырял, качался и подпрыгивал по черной дороге среди белого простора, и усталый Ванька уныло покрикивал на лошадей.
В селе светились огоньки в окнах изб, когда Таня проснулась от сильного толчка и с удивлением и негодованием должна была признаться себе, что она спала.
-- Мама! Это Липки? Липки! Липки! -- закричала она, узнавая окружающее. -- Еще немножко -- и сейчас сад! Сейчас дом!
Она вдруг затихла и даже затаила дыхание.
-- Сколько раз... в институте... -- я во сне видела их, -- тихо сказала она, -- я боюсь, мама, что и теперь это сон. Я боюсь...
-- Дурочка! -- смеясь, сказала Анна Алексеевна. -- Ведь я с тобой.
-- Ты и тогда была со мной. Все было точь в точь так же. Но я тогда не доехала, я проснулась. Могла бы я вспоминать во сне свой сон?
-- Дурочка! -- повторила мать. -- Ты теперь доехала, видишь? Но ты пугаешь меня, Таня! Таня! Что с тобой?
-- Мама! He пускай меня! Держи меня!