-- Таня, это глупо! Можно ли так волноваться?
Лошади вдруг точно подхватили и понеслись по ровной дороге подъездной аллеи. Ванька пронзительно свистнул, и в ответ на этот свист в усадьбе залаяли собаки.
-- Ну, сон? -- спрашивала встревоженная мать, нагибаясь над дочерью. -- Сон?
Таня молчала.
-- Прошло? Опомнилась?
Возок ухнул вниз и остановился. Слышно было, как радостно и виновато подвизгивали собаки, и как кто-то изнутри дома нетерпеливо толкал скрипучую, туго отворяющуюся дверь.
Таня вдруг стала совсем спокойной и равнодушной. Молча вошла она в дом, рассеянно поздоровалась с домашними и прошла по комнатам. Но когда откуда-то вдруг примчался белый фоксик Дрилька и, узнав ее, сперва завизжал и запрыгал, стараясь лизнуть ее в лицо, а потом, от избытка радости, прижал уши и бешено стал описывать по комнате круги, -- она сперва засмеялась, потом закричала: "Мама! Мама!" -- и лишилась чувств.
У Дрильки были тонкие, стройные ножки с резко обозначенными жилами и мускулами, торчащие уши, одно белое, а другое коричневое, и розовый с черными пятнами нос. Шея у него была крутая, круглая, и все тело крепкое, упругое и гибкое. Он был весел, смел и ловок и был бы даже красив, если бы не его розовый нос, который придавал ему сходство с поросенком. Но никаких недостатков -- ни физических, ни нравственных -- Дрилька у себя не признавал и поэтому был самоуверен, самостоятелен и не стеснялся проявлять свою индивидуальность. С людьми у него были чисто товарищеские отношения; считать людей высшими существами ему не приходило и в голову, и поэтому в его обращении с ними не выражалось ни собачьей преданности, ни подобострастия, а просто доброжелательность славного малого, всегда готового повеселиться в кругу добрых друзей. Если люди позволяли себе с ним неуместные шутки или вымещали на нем дурное настроение духа, Дрилька ссорился с ними, выражал свое неудовольствие тем, что потихоньку рычал, поджимал обрубок своего хвоста и плотно закладывал уши. Но злопамятство было чуждо его душе, и он быстро прощал и забывал.
Как только Таня вернулась домой, он сейчас же вспомнил все свои старые привычки, связанные с ее пребыванием в доме, и только что Таню уложили в постель, он сейчас же свернулся колечком в ее ногах.
Все пошло по-прежнему. И уже теперь не Липки, a институт казался Тане сном. Она едва могла себе представить, что он все-таки существует в действительности, что и теперь когда ее там нет, стены здания стоят непоколебимо, и в этих стенах идет знакомая, такая кошмарная для Тани жизнь. Неизменно в назначенное время раздаются звонки, мелькают фартучки и пелеринки девиц, форменные платья классных дам. Она ясно представляла себе и обстановку, и лица, и голоса, и все-таки ей казалось, что всего этого уже не может быть, что уже это кончено, прошло.