Теперь ее уже не будили, а давали спать столько, сколько она хотела и могла. Проснувшись, она оглядывалась не в громадном мрачном дортуаре, а в своей маленькой веселой комнатке с двумя окнами, в которые просились яркие весенние лучи. Няня поднимала шторы, и лучи победно врывались и на миг ослепляли ее. Няня была старенькая, сухенькая, маленькая, в черной широкой кофте и с черным платком на голове. Она уже плохо слышала, ничего не помнила и туго понимала, но в ее сознании сохранились кое-какие воспоминания, впечатления и убеждения, и у нее была потребность перебирать эти отрывочки, волноваться ими, сменять чувство радости чувством огорчения.
-- Все ты спишь, -- ворчала она, -- и пса с собой положила. Разве псу здесь место? Ведь икона висит.
-- А поздно, няня? -- спрашивала Таня.
-- А кто-е знает! Обедать пора. Уж я сидела-сидела около твоей двери. А разве у меня есть время сидеть? У меня работа стоит.
Таня знала, что няне всегда казалось, что пора обедать, и что у нее много дела, -- и это забавляло ее.
-- Чего же вы не обедаете?
-- Да Матрена чего-то не собирает. Разве она что, как надо, делает? Такая баба ленивая! Такая баба скверная!
-- Тепло сегодня, няня?
-- Какое теперь тепло! Холодно! А ранешенько утром такой холод прямо страсть.
Таня знала, что няне всегда казалось, что очень холодно, и она весело смеялась.