Рассказ никогда не доходил до конца, потому что няня постоянно сбивалась, но для Тани в этих разговорах была особая прелесть. Нянино прошлое представлялось ей каким-то темным, дремучим лесом, окутанным вечною ночью. В нем дремал целый сказочный мир. Иногда в этой тьме вспыхивали какие-то огоньки, раздавались чьи-то голоса. Это было все. Сказочный мир прошлого все дальше, все глубже уходил в темноту и небытие, а няня сидела около печки с чулком в руках и, когда огонек вспыхивал, глухо волновалась, точно кто-то окликал ее сзади, с пройденного пути: "Агаша, Агаша! У тебя была целая жизнь! Разве ты забыла всю свою жизнь, Агаша?"
-- Няня, как звали твоего мужа? -- спрашивала Таня.
-- Ну, матушка, разве упомнишь! -- равнодушно отвечала Агафья. -- Василием, что ли?
И вдруг случайно мгновенно вспыхивал огонек и освещал частицу темного прошлого.
-- Петр он был! Петр! -- взволнованно поправлялась она. -- Путаешь ты меня только. Грех какой!
И тогда ей становилось грустно, и мелкие старческие слезинки расползались по морщинам ее лица.
-- Но о чем же ты плачешь, нянюша? -- спрашивала Таня. -- Няня! О чем?
Она ласкала ее и целовала в голову, в черный платок. Но в этой маленькой, отжившей голове опять уже было темно, как в ее прошлом.
-- А как мне не плакать? -- сердито говорила няня. -- Намедни я так и легла, чаю не пимши. Разве она что, как надо, делает? Уж такая ленивая баба! Скверная баба! Обедать пора, а она не собирает...
В зале мать ждала Таню за самоваром. Здесь же сидела и старушка мадемуазель Бюиссон, которая когда-то была гувернанткой Анны Алексеевны, а теперь жила у нее якобы в ожидании места. Здесь же всегда присутствовали две гостьи из бедных родственниц, которым Анна Алексеевна помогала советами или деньгами. На всех были косынки или пелеринки, потому что утром в столовой всегда было свежо, и все уже были заняты рукоделием или чтением, потому что давно отпили чай. Стоило Тане показаться, как на нее сейчас же сыпался целый ряд замечаний.