-- Нельзя, сударь, нельзя! увѣщевалъ его слуга, тщетно стараясь не допустить его встать. Но Иванъ Никитичъ всталъ.
-- Папа, что это вы хотите? тревожно обратилась къ нему Анна Ивановна. Старикъ замахалъ на нее руками, и придерживаясь за спинки стульевъ, направился къ Петру Ивановичу.
-- Ничего, ничего, я знаю.... я только извиниться, бормоталъ онъ, низко и неловко кланяясь молодому человѣку.-- Въ первый разъ вижу.... имѣю удовольствіе.... такъ чтобъ не осудили, потому что старъ я сталъ, очень старъ.... и слабъ.
-- Да не надо, не надо, старина, успокойся! замахалъ на него руками Ларіонъ Ипатьичъ.
Петру Ивановичу было очень неловко; онъ всталъ и пожалъ старику руку. Того это видимо тронуло.
-- Не осудите.... если можетъ-быть что не такъ сдѣлано.... Потому что не отъ злонамѣренія, а отъ.... отъ слабости моей жалкой.... лепеталъ онъ униженно, и при послѣднемъ словѣ вдругъ началъ всхлипывать и слезы полились изъ глазъ его.
Кое-какъ усадили его на мѣсто. Онъ съ минуту продолжалъ еще плакать, но потомъ кажется забылъ обо всемъ и принялся съ жадностью жевать поданное баранье рагу.
Петръ Ивановичъ не поймалъ глубокаго, благодарнаго взгляда Анны Ивановны, какимъ она наградила его, когда онъ, ни разу не позволивъ себѣ улыбнуться, пожималъ руку ея отцу.
V.
Зная привычку Ивана Евграфовича вздремнуть послѣ обѣда, Ларіонъ Ипатьичъ увелъ его въ свой кабинетъ, гдѣ оба они, сдѣвъ мундиры, разлеглись на широкихъ оттоманкахъ, прикрывшись отъ мухъ носовыми платками. Старика Устинова отвели въ его свѣтелку, а барышни съ Кадиной Павловной и Петромъ Ивановичемъ перешли въ стеклянную "галдарею", гдѣ имъ подали землянику со сливками, мармеладъ домашняго приготовленія и маленькія рюмочки съ ликеромъ и мускатъ-люнелемъ.