Марьяне удалось вырвать правую руку, и она с наслаждением дала инженеру пощечину.
-- Ха-ха-ха! -- рассмеялся Ставушинский. -- Честное слово, люблю таких чертенят. Ну, слушайте, не будьте же дурой. Хотите невинность передо мной разыграть? Фю-фю, стара штука!
Марьяна оглянулась мрачно потемневшими глазами, и завидя тут же близко пуговку электрического звонка, нажала ее. Потом той же рукой схватила со стола тяжелую стальную подкову и подняла ее над головой.
-- Если вы сию минуту не выпустите меня, то я вас ударю! -- произнесла она таким тоном, что рука Ставушинского, давившая ее пальцы, тотчас разжалась.
В дверях показался слуга.
-- Проводи барышню, -- приказал ему инженер, стараясь вложить в свой голос нечто презрительное. -- Честь имею кланяться. А вашему глупому Дылде еще влетит от меня.
Марьяна вышла, бледная и взбешенная. Уже на улице, она припомнила последние слова Ставушинского и догадалась, что именование Дылды относится к Никодиму Стригульскому. Раньше она никогда не слыхала, чтоб его так называли. Это показалось ей забавным, и несколько минут на ее расстроенном лице лежала словно насильно вызванная улыбка.
"А ведь он Дылда. Это хорошо", -- думалось ей.
Но когда Стригульский зашел перед обедом в Кирочную, все раздражение, вызванное утренним приключением, снова вспыхнуло в ней. Сначала, впрочем, она думала ничего не рассказывать, но Дылда так волновался и томился, заметив ее возбужденное состояние, что она не удержалась и передала ему все подробности сцены в кабинете Ставушинского.
Дылда покраснел, потом побледнел; у него захватывало дыхание. На этот раз он не разразился жестокими словами, а напротив, сделался чрезвычайно тих и молчалив; только нижняя губа у него заметно тряслась, и по лицу, как будто, пробегала судорога.