Ставушинский, действительно, только теперь припомнил это незначительное на его взгляд обстоятельство. Злое лицо Дылды смутило его. Он вспыхнул и откинулся на спинку кресла.
-- Ах, вот что! -- произнес он, стараясь придать себе беззаботный вид. -- Вы что же это, являетесь в качестве рыцаря невинности, что ли? Желаете потребовать от меня объяснений?
-- Да-с, желаю! -- подтвердил Дылда.
-- С удовольствием, с удовольствием, -- согласился почти шутливо инженер. -- Только, что же я вам объясню? Дело понятно само собою. Как вам известно, у хорошеньких барышень не написано на лице, какие они на этот счет. Поэтому ошибки весьма возможны. Кто не попадал в глупое положение? Разве тот, кто никогда не ухаживал. Вы скажете, что я должен извиниться? Так ведь я готов, как нельзя более готов. Терпеть не могу оставлять после себя дурное впечатление.
Дылда был немножко сбит с толку шутливо самоуверенным тоном Ставушинского. Ему было бы удобнее, если бы инженер отнесся к нему резко и враждебно.
-- Нет-с, увертываться я вам не позволю. Вы должны сознаться в крайней непристойности вашего поступка, -- сказал он.
-- Голубчик, да ведь в этом я уже давно сам себе сознался, -- ответил, окончательно овладевая собою, Ставушинский. -- Ведь это же всегда так бывает: когда женщина выдержала испытание, то сейчас берет раскаяние. Сейчас делается совестно, что не понял ее с первого взгляда. Сам виноват, разумеется.
Дылда оглянулся. Взгляд его упал на уголок кабинета, где за низеньким столиком стоял обитый сафьяном диван. Он догадался, что именно здесь и разыгралась вчерашняя сцена. И именно вид этого дивана вызвал в нем новую злобу. Кровь прилила ему к лицу. Но он, все-таки, как будто не знал, что и как он должен сделать.
-- Значит, вы признаете, что поступили как... негодяй? -- произнес он с легкой хрипотой в голосе. -- Вы должны признать это письменно, в письме к Марьяне Владимировне, и просить у нее прощения.
Ставушинский нахмурился. Он начинал находить, что эта долговязая дылда слишком много позволяет себе.