-- Почему вы знаете?
-- А что вы сами говорили там, у Бавулина?
Жебровский с живостью повернулся к ней.
-- Послушайте, ведь у вас с ним разлаживается? -- спросил он пониженным голосом.
-- О, стоит ли об этом говорить! -- отозвалась Лариса. -- Когда чаша жизни выпита, и на дне что-то такое вроде Бавулина... это смешно, ха-ха!..
И она рассмеялась коротким, угрюмым смехом.
III
Через полчаса все сошлись в огромном кабинете загородного уголка. На составленных в ряд стульях сидели цыганки, а за ними толпились расшитые галунами тенора и басы. Длинный стол был уставлен бутылками, стаканами, вазами с фруктами.
Хор пел почти не переставая. Бавулин, повернув свой стул задом к столу, с широким бокалом в слегка дрожавшей руке, с наслаждением подтягивал стремительному припеву. Ворошин уже стоял среди цыган, взмахивал руками и звенел шпорами. Военные тужурки и штатские фраки присаживались к столу, пили, подскакивали к цыганам и усиливались изобразить самое настоящее веселье. Двум молоденьким офицерикам было даже действительно весело, и они с отчаянною бойкостью что-то нашептывали Таше.
Жебровский с беспокойством следил за Ларисой Григорьевной. Ее рдевшее от мороза лицо тревожило его каким-то отрешенным, загадочным безразличием. Она сидела в конце стола, отделываясь короткими фразами от заговаривавших с нею, и в ее рассеянно смотревших глазах пробегал насмешливый блеск.