-- А за мебель я еще не поблагодарила тебя, пояснила Людмила Петровна, сжимая въ карманѣ только-что добытыя ассигнаціи.
Въ передней въ эту минуту слабо задребезжалъ звонокъ.
-- Это вѣрно къ тебѣ; я исчезаю.... сказала Людмила Петровна, и скрывшись за дверью, по обыкновенію пріостановилась чтобъ однимъ глазкомъ взглянуть въ щелочку на "косолапаго" посѣтителя.
На порогѣ кабинета показалась и тихонько прошмыгнула въ комнату довольно странная фигура.
Это былъ человѣкъ средняго роста, худощавый и бѣлокурый. Съ перваго взгляда трудно было бы угадать его лѣта: черты лица казались молодыми, а выраженіе старымъ, или скорѣе утомленнымъ и даже нездоровымъ. Хорошъ онъ или дурень, также нельзя было бы опредѣлить сразу. Лобъ у него былъ открытый, но слишкомъ сдавленный въ вискахъ, желтоватые, рѣдкіе и очень мягкіе волосы стояли кверху; непріятно было что они очень мало отличались цвѣтомъ отъ кожи. Маленькіе глаза ласково и нѣсколько робко глядѣли изъ-подъ мягкихъ, расплывающихся, лишенныхъ характерности бровей. Тонкія и блѣдныя губы улыбались, но какъ будто не тому что онъ видѣлъ, а чему-то особенному, происходившему въ немъ самомъ.
Одѣтъ онъ былъ довольно опрятно, во все черное, но платье какъ-то неудобно сидѣло на немъ, тѣснило, точно онъ надѣлъ его не примѣривъ. У него была также очень странная, скользящая, беззвучная походка: онъ не вошелъ, а прошмыгнулъ въ комнату, какъ-то бокомъ, точно входилъ не въ дверь, а въ щель.
-- А, Яковъ Алексѣичъ! Давненько что-то васъ не видно! встрѣтилъ гостя Веребьевъ, и не сразу успѣлъ усадить его въ кресло: тотъ все какъ-то жался, переминался съ ноги на ногу и откланивался на всѣ приглашенія.-- Какъ поживаете?
Гостъ и на это отвѣтилъ молчаливою улыбкой и поклономъ. Наконецъ онъ усѣлся ужасно неловко, бокомъ, и продолжалъ все такъ же неопредѣленно улыбаться, неспокойно теребя пальмами едва державшуюся на сюртукѣ пуговицу.
Яковъ Алексѣевичъ изъ всѣхъ "косолапыхъ" пріятелей Веребьева былъ конечно самый странный и въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ самый замѣчательный. Фамилія у него тоже была очень странная: Ляличкинъ. О прошедшемъ его не только Веребьевъ, но и никто въ городѣ не зналъ ничего основательно. Появился онъ тутъ какъ-то. незамѣтно, можетъ-быть пять, а можетъ-быть и десять лѣтъ назадъ, съ теткой, снявшею отъ бездѣтнаго дальняго родственника маленькую макаронную фабрику и скоро умершею. Тетка носила другую фамилію, и потому когда она умерла, Ляличкинъ оказался для всѣхъ такъ же мало извѣстнымъ какъ еслибъ онъ наканунѣ ночью свалился съ соборной колокольни. Макаронная фабрика исчезла, а взамѣнъ ея явились у Ляличкина кое-какія весьма скромныя средства, хватавшія ему на его незатѣйливую и нѣсколько цыганскую жизнь. Никакихъ постоянныхъ и опредѣленныхъ занятій которыя могли бы приносить доходъ у Ляличкина не было, но онъ не оставался совершенно празднымъ. Онъ звалъ себя сочинителемъ, и дѣйствительно сочинялъ; впрочемъ до сихъ поръ ничего не кончилъ и не напечаталъ. Учился да онъ гдѣ-нибудь и когда-нибудь, про то рѣшительно никто не зналъ, но въ разговорѣ его постоянно слышалось что-то такое что обличало человѣка образованнаго и много думавшаго. Только всему этому сообщался какой-то особенный складъ, заставлявшій Веребьева серіозно считать своего пріятеля немного помѣшаннымъ. Тотъ же складъ отражался и на литературной работѣ Ляличкина: не то чтобы въ ней недоставало обыкновенной связи, но рядомъ со страницами положительно талантливыми шло что-то невыработанное, не съ той точка взятое или слишкомъ уже оригинальное и смѣлое, но при томъ не объясненное и не поставленное на почву. Впрочемъ Ляличкинъ писалъ мало; онъ больше приготовлялся, думалъ и искалъ. Онъ иногда на долгое время чѣмъ-нибудь задавался, напримѣръ изученіемъ встрѣтившагося ему типа -- и носился съ этою задачей, спалъ съ ней, выбалтывалъ ее кому попадется. Кругъ знакомства его ограничивался впрочемъ чуть ли не однимъ Веребьевымъ, съ которымъ онъ сошелся потому что Веребьевъ съ первой встрѣчи обнаружилъ такое простое и неподдѣльное участіе къ нему что разомъ завладѣлъ его симпатіями. Веребьевъ былъ также единственнымъ лицомъ съ которымъ Ляличкинъ дѣлился своими литературными планами и трудами. У него и теперь лежала на столѣ неоконченная повѣсть, которую Ляличкинъ занесъ ему еще до его женитьбы, и за чтеніемъ которой Веребьевъ провелъ нѣсколько странныхъ часовъ. Повѣсть была крайне оригинальная -- смѣсь гофманщины съ народною поэзіей; были и страницы необыкновенно сильныя, но съ какою-то горячечною силой.
-- Я поджидалъ васъ давно, думалъ что вы за повѣстью зайдете, оказалъ Веребьевъ.-- Я прочиталъ ее.