Инна не отвѣчала и тихонько отняла свою руку.
-- Я тоже хочу ходить къ вамъ... задумчиво продолжалъ Ляличковъ.-- Потому что.... я вамъ послѣ объясню почему. Это все вздоръ что я старухѣ говорилъ; вы не обращайте на это вниманія. Я буду ходить для того чтобъ этотъ Павелъ Сергѣичъ не трогалъ васъ. А если онъ опять будетъ.... какъ давича, приставать къ вамъ, такъ вы уйдите.... приходите ко мнѣ, я васъ спрячу. Слышите, Инночка, приходите ко мнѣ, у меня васъ никто не тронетъ. Я здѣсь близко живу, въ Глухомъ переулкѣ, домъ Колотовкина, башмачника Колотовкина. Вы не забудете? вы не будете бояться придти ко мнѣ?
-- Я не боюсь васъ, проговорила Инночка.
-- Да, да, непремѣнно уйдите, если васъ будутъ обижать -- ко мнѣ. Домъ Колотовкина, въ Глухомъ переулкѣ. Тамъ вы будете въ совершенной безопасности, никто не найдетъ васъ. А завтра я зайду снова, посмотрю.... я поговорю со старухой. Прощайте, Инночка.
И тою же странною сѣменящею походкой дошелъ Ляличкинъ до конца улицы, завернулъ въ знакомый ему маленькій трактирчикъ и пообѣдалъ. Аппетита у него не было, и онъ только пробовалъ подаваемыя ему блюда; онъ не остался посидѣть по обыкновенію въ билліардной, а пошелъ прямо домой, въ Глухой переулокъ. Квартира его состояла изъ двухъ небольшихъ комнатъ съ маленькимъ корридорчикомъ вмѣсто передней. Онъ давно уже жилъ на этой квартирѣ и привыкъ къ ней, но какъ-то не умѣлъ въ ней обжиться, не расположился какъ слѣдуетъ. Домовитости въ ней не было никакой, и жилище его до такой степени отличалось походнымъ характеромъ, какъ будто онъ поселился въ немъ вчера, и назавтра намѣревался выбраться. За чистотою онъ то же не гнался, и совершенно довольствовался тѣмъ что рябая и курносая дѣвка, прислуживавшая ему отъ хозяйки, раза два въ недѣлю махала по его поламъ совершенно облѣзлою щеткой. Онъ даже сердился на нее въ эта дни: возня и непріятный стукъ голой щетки раздражали его и мѣшали думать.
Войдя въ кабинетъ, Ляличкинъ бросилъ на подоконникъ пальто и шляпу, и не раздѣваясь прилегъ на диванъ, заложивъ руки подъ голову; въ этомъ положеніи онъ привыкъ проводитъ большую часть дня; иногда, полежавъ на диванѣ, переходилъ въ спальную и ложился на кровать: тамъ было темнѣе и думалось какъ-то удобнѣе. Но на этотъ разъ ему не лежалось; онъ былъ выбитъ изъ обычной своей колеи, чувствовалъ неопредѣленное физическое волненіе и какую-то напряженность; мысли, быстрѣе чѣмъ обыкновенно, вспыхивали и сбивчиво кружились. Онъ всталъ и началъ ходить по обѣимъ комнатамъ, растворивъ между ними дверь. Непривычное безпокойство выражалось въ его походкѣ и въ мелкихъ нерѣшительныхъ чертахъ его лица; его занимала Инночка. Но она занимала его не сама по себѣ, она какъ-то странно сливалась съ утреннимъ разговоромъ у Веребьева и съ судьбою его повѣсти. Тутъ ему представилась и вся недавняя сцена: старуха и Ухоловъ, и загадочный, какъ будто что-то замышляющій, видъ Инночки. Ему припомнился ея ласково-робкій взглядъ при прощаніи и дѣтскій, тихо-звонкій, просящій оправданія голосъ. И ему казалось что звукъ этого голоса, и даже не звукъ, а одинъ атомъ звука, одно невообразимо-кроткое, но тысячу разъ повторенное колебаніе звуковой волны протекло гдѣ-то надъ нимъ и на секунду остановилось въ воздухѣ...
На дворѣ уже совсѣмъ свечерѣло, и сумерки закрались въ комнаты, наполнивъ ихъ нетвердыми, расплывающимися тѣнями. Ляличкинъ подошелъ къ столу, черкнулъ спичкой, Зажегъ свѣчу и присѣлъ. Брошенная на столъ рукопись привлекла его вниманіе. Онъ развернулъ ее, и медленно, съ какимъ-то смутнымъ чувствомъ началъ читать. Чѣмъ дальше читалъ онъ, тѣмъ сильнѣе овладѣвало онъ безпокойное ощущеніе недовольства; какой-то неясный, поэтически-блѣдный образъ отрывался отъ страницы и уходилъ куда-то вдаль, а ему казалось что онъ уже приковалъ его къ бумагѣ, что онъ нашелъ тѣ буквы изъ которыхъ онъ слагался.... И съ каждой страницей все дальше и дальше уплывалъ этотъ образъ, и уплывая, глядѣлъ на него такимъ смѣющимся, дразнящимъ взглядомъ что ему становилось жутко. Онъ бросилъ тетрадь, схватилъ листъ бумага и, придвинувшись къ столу, сталъ писать.
Сначала онъ нетерпѣливо перечеркнулъ нѣсколько строкъ, но скоро перо его быстро забѣгало по бумагѣ. Уплывавшій образъ Инночки освѣтился яснѣе и ближе; онъ какъ будто спускался ему на душу, и слова быстро и свободно нанизывались на перо. Неопредѣленная и тягостная напряженность, которую онъ чувствовалъ съ нѣкотораго времени, разрѣшалась медленно, съ какою-то тихою болью, похожею на едва чувствуемое щекотанье.
Хозяйская служанка заглянула къ нему спросить будетъ ли онъ пить чай; онъ нетерпѣливо махнулъ ей рукой.
Онъ еще долго писалъ. Странная, болѣзненная прозрачность освѣтила каждую черту его лица. Низкія и темныя стѣны комнаты, крошечный золотой язычокъ, трепетавшій и какъ будто хотѣвшій оторваться отъ свѣчки, протертая клеенка покрывавшая столъ, и даже тѣ никогда не притупляющіяся, непроизвольныя и безплодныя волненія которыми ежеминутно отражается ощущеніе жизни,-- все это тускнѣло, таяло и наконецъ тихо кануло въ какую-то темную и теплую глубину. Образъ Инночки, прозрачный и легкій, какъ утренній паръ, отдѣлился отъ застилающей жизнь темной и чадной копоти и лучистымъ блескомъ легъ на страницу.