Стихотворная дѣятельность г. Некрасова, по мнѣнію г. Миллера, должна снять съ нашей литературы упрекъ въ недостаточномъ сочувствіи къ людямъ прошлой эпохи. Такое искупительное значеніе видитъ онъ въ поэмѣ Дѣдушка, въ которой старый декабристъ, возвращенный изъ ссылки не задолго до освобожденія крестьянъ, радостно привѣтствуетъ готовящіяся реформы, видя въ нихъ осуществленіе того къ чему онъ самъ стремился въ молодыя лѣта. "Нашу литературу, говоритъ по этому поводу г. Миллеръ, много обвиняли въ несочувствіи къ "отцамъ", въ стремленіи унизить ихъ предъ "дѣтьми"; но въ этой Некрасовской поэмѣ мы видимъ такое полное сочувствіе даже къ "дѣдамъ", послѣ котораго всѣ подобные упреки должны бы потерять силу". Правда, г. Миллеръ не забываетъ прикинуть этого""дѣда" на Прокрустово ложе и находитъ необходимымъ кое-что отсѣчь, "нѣкоторыя отдѣльныя выраженія", но вообще признаетъ что въ этой поэмѣ г. Некрасовъ выступилъ на "новую дорогу" и спѣшитъ "привѣтствовать съ самымъ полнымъ сочувствіемъ" это выступленіе. По старой дорогѣ онъ ему больше не совѣтуетъ идти, потому что нынче г. Некрасовъ сидитъ у себя въ кабинетѣ и только припоминаетъ народъ такимъ какимъ зналъ его прежде. По этому случаю, лекторъ указываетъ "что стало случаться" съ г. Тургеневымъ, который также сидитъ въ кабинетѣ, да еще въ заграничномъ, и потому въ его произведеніяхъ почти не видно новыхъ типовъ. Исключеніе составляетъ развѣ разказъ Пунинъ и Бабуринъ, которому г. Миллеръ готовъ отдать предпочтеніе, ибо въ немъ "стало случаться" не то же самое что въ другихъ произведеніяхъ г. Тургенева: "эта повѣсть, особливо къ концу, осталась какимъ-то наброскомъ -- замысломъ чего-то новаго, но все-таки только замысломъ."
Читатели видятъ что мы не полемизируемъ съ г. Орестомъ Миллеромъ, не оспариваемъ его сужденій, а только указываемъ на нихъ какъ на любопытный куріозъ. Да другаго отношенія и не можетъ быть къ разсматриваемой книгѣ, потому что вся она есть не что иное какъ куріозъ...
Въ томъ же смыслѣ можно указать и на весьма лестную для г. Некрасова параллель которую г. Миллеръ проводитъ между нимъ и... Байрономъ. "Не трудно замѣтить, говоритъ онъ, что по основному скорбному своему настроенію, г. Некрасовъ довольно близокъ съ міровымъ поэтомъ скорби, Байрономъ (степень дарованія у того и другаго -- замѣчаетъ г. Миллеръ въ скобкахъ -- оставляю я въ сторонѣ). Байронъ выставлялъ главнымъ образомъ скорбь особенно выдающихся личностей, нравственныхъ аристократовъ, въ которыхъ (?) выражаетъ онъ себя самого. До обыкновенныхъ людей, до обыкновеннаго, но конечно не менѣе тяжелаго горя народной массы англійскій поэтъ не спускается, оно было бы слишкомъ мелко для его нравственно-аристократической натуры. Совершенно другое видимъ мы у Некрасова: у него мы знакомимся со скорбью обыкновенныхъ людей, со скорбью человѣческаго большинства, предъ которою, по сознанью нашего поэта, должны замолкнуть всякія личныя жалобы. У Байрона -- ропотъ могучей, широко развившейся личности; у Некрасова въ его лучшихъ произведеніяхъ -- личность готова молчать о самой себѣ, слиться съ общимъ человѣческимъ ропотомъ." Г. Миллеру кажется что такая параллель въ концѣ концовъ все-таки должна привести къ заключенію что г. Некрасовъ "довольно близокъ" къ Байрону... Въ самомъ дѣлѣ: Байронъ протестовалъ во имя независимости культурно-развитой личности, г. Некрасовъ протестуетъ во имя людей "живущихъ безмысленвѣй звѣрей";Байронъ былъ выразителемъ "міровой скорби", скорби того нравственно-страдающаго человѣчества которое всосало въ себя цивилизацію древняго и новаго міра, гонялось за тысячами идеаловъ и разрѣшило сотни міровыхъ проблемъ; г. Некрасовъ явился покамѣстъ выразителемъ скорби департаментскихъ чиновниковъ и петербургскихъ фельетонистовъ; какъ же не сказать что оба поэта "по основному скорбному своему настроенію" довольно близки другъ къ другу? Именно "по основному", никакъ не меньше.
Въ другомъ мѣстѣ г. Миллеръ возвращается къ близости г. Некрасова къ Байрону, уже не сближая, а противопоставляя ихъ одного другому,-- конечно не въ ущербъ первому. "Я противопоставилъ, говоритъ онъ, Некрасова Байрону въ томъ смыслѣ что хотя скорбь развита у обоихъ въ сильнѣйшей степени, Байронъ не затрогивалъ скорби простаго народа, а Некрасовъ именно съ нею-то главнымъ образомъ и имѣетъ дѣло". Стало-бытъ о преимуществахъ г. Некрасова предъ Байрономъ и спорить нечего; надо ему только "не опускаться въ спокойное кресло своего кабинета", какъ говоритъ г. Орестъ Миллеръ, и народная скорбь, съ которою г. Некрасовъ "главнымъ образомъ имѣетъ дѣло", тотчасъ превзойдетъ міровую скорбь англійскаго барда...
Хорошій кабинетъ г. Некрасова, со спокойнымъ кресломъ, вообще чрезвычайно тревожитъ г. Ореста Миллера, и такъ-сказать властвуетъ надъ его мыслью. Ему непремѣнно хочется согнать своего поэта съ этого кресла. Мысль о тепломъ кабинетѣ и мягкомъ креслѣ понуждаетъ его даже иронизировать надъ г. Некрасовымъ, и послѣ жаркихъ диѳирамбовъ вдругъ, совершенно неожиданно, высказать о Некрасовской поэзіи вообще, и о народной скорби въ особенности, нѣчто такое въ чемъ, несомнѣнно присутствуетъ искра критическаго вдохновенія. Говоря что въ поэтическомъ творчествѣ самого народа мы слышимъ не одни только стоны, видимъ не одинъ только мракъ, но и проблески свѣта, г. Миллеръ продолжаетъ такимъ образомъ: "Поэты непосредственно вышедшіе изъ народа и сохраняющіе съ нимъ связь, сохраняютъ и эту потребность свѣта въ своихъ созданіяхъ. Ее можно не ощущать только въ томъ случаѣ если заживешься въ своемъ кабинетѣ, гдѣ и безъ того такъ свѣтло и тепло. Переносясь изъ него мечтой въ лачугу крестьянина, можно долго выдерживать въ стихахъ скорбный тонъ, обращающійся наконецъ въ поэтическую привычку. Въ такую привычку можетъ обратиться самое безвыходно-мрачное настроеніе, потому что на самомъ дѣлѣ выходъ вѣдь всегда есть... Стоитъ только прервать процессъ творчества, отдохнуть -- возвратиться къ себѣ, къ дѣйствительной жизни, со всѣми ея удобствами и усладами." Ну, вотъ это совсѣмъ другое дѣло, такъ бы и слѣдовало сказать съ самаго начала.
Впрочемъ, вопреки этому быстротечному моменту критическаго просвѣтлѣнія, г. Орестъ Миллеръ остается вѣренъ г. Некрасову до конца своего публичнаго курса, и ради него даже рѣшается нѣсколько поступиться надворнымъ совѣтникомъ Шедринымъ. У Щедрина есть вещи положительно не нравящіяся лектору -- именно "Исторія одного города". Сатира на наше историческое прошлое смущаетъ г. Миллера; смущаетъ его и то что Глуповцы оказываются ужь очень глупыми. Выписавъ одно мѣсто изъ этой,.исторической" сатиры, г. Миллеръ восклицаетъ: "Неужели это пародія на "смутное время", на грамоты, которыя тогда разсылались земствомъ, на жертвы для общаго дѣла которыя приносилъ народъ?" Лекторъ недоумѣваетъ какимъ образомъ такой писатель какъ надворный совѣтникъ Щедринъ могъ впасть въ подобную ошибку, и высказываетъ на этотъ счетъ остроумную психологическую догадку: "До извѣстной степени объяснить появленіе Исторіи одного города, говоритъ онъ, можно развѣ при помощи слѣдующаго соображенія. Любя кого-нибудь сильно, мы часто бываемъ способны и ненавидѣть его въ то же время. Желая человѣку добра, сожалѣя о томъ что оно ему не дается, что онъ позволяетъ слишкомъ дурно обращаться съ собою другимъ, мы накидываемся на него съ ожесточенною бранью. То же самое до нѣкоторой степени можетъ происходить и въ нашихъ отношеніяхъ къ родному народу; только этимъ и можно хотя сколько-нибудь объяснить то желчное глумленіе надъ Глуповцами которое позволяетъ себѣ Щедринъ" и пр.
На этомъ мы считаемъ возможнымъ прекратить нашъ подборъ куріозовъ изъ книги г. Ореста Миллера; приведенныхъ выше совершенно достаточно для той цѣли которою мы задались. Мы хотѣли показать на какомъ незначительномъ уровнѣ стоитъ нынче наше критическое сознаніе, какимъ образомъ потеря всякихъ руководящихъ началъ заставляетъ ее безпомощно вращаться въ той же самой тенденціозной безпринципности въ которой давно уже увязла журналистика. Намъ остается обратиться къ тѣмъ общимъ выводамъ которые пытается сдѣлать г. Миллеръ изъ своихъ десяти лекцій, и къ заключительнымъ пожеланіямъ какими онъ напутствуетъ нашу литературу.
При такой точкѣ зрѣнія на какой стоитъ г. Миллеръ -- если только газетная тенденція можетъ быть названа точкой зрѣнія -- взглядъ его на исторію нашей литературы и ближайшія судьбы ея конечно можетъ быть только самый оптимистическій. Если нынѣшній уровень ея, выражаемый Подлиповцами Рѣшетникова, поэмами г. Некрасова и сатирами г. Шедрина, признается процвѣтаніемъ, то конечно слѣдуетъ также признать что она правильно и успѣшно шла по пути совершенствованія. Таковъ всегда бываетъ приговоръ критики исходящей изъ торжествующей въ данную минуту тенденціи. Обращаясь къ исторіи вашей новой литературы, г. Миллеръ находитъ что она "показала намъ быструю смѣну типовъ, быстрое нарожденіе новыхъ на мѣсто старыхъ, а такая быстрота, добавляетъ онъ -- показываетъ что мы безостановочно развиваемся." Такая всегдашняя точка зрѣнія людей которыхъ не столько увлекаютъ результаты развитія, сколько самый процессъ его. Литература создала новые типы, слѣдовательно она движется; не достаточно ли этого признака, и какое дѣло до того куда направилось движеніе? Правда, если мы спросимъ, какіе это новые типы, быстрое нарожденіе которыхъ на мѣсто старыхъ торжествуетъ современная критика, вопросъ представится нѣсколько съ другой точки зрѣнія. Можетъ явиться сомнѣніе дѣйствительно ли новые положительные типы, въ родѣ нилы или Бабурина, смѣнившіе напримѣръ нѣкоторые старые типы въ повѣсти Капитанская Дойка,-- дѣйствительно ли они "показываютъ что мы безостановочно развиваемся." Но критика исходящая изъ торжествующей тенденціи не допускаетъ подобныхъ сомнѣній: лишь бы старое безостановочно смѣнялось новымъ, и всѣ задачи считаются исполненными.
Будущее нашей литературы улыбается г. Миллеру". Правда, онъ признаетъ что Раскольниковъ и Базаровъ -- "все-таки не такіе типы которые могли бы насъ удовлетворить", и что "своего русскаго Инсарова наша литература намъ еще не выставила"; но онъ увѣренъ что и этотъ искомый русскій Инсаровъ не замедлитъ явиться. "Сочувствіе къ Инсарову, которое высказывается въ русской дѣвушкѣ, говоритъ онъ, свидѣтельствуетъ о томъ что запросъ на этого рода типъ уже сказывается въ нашей жизни."
Талантами, по мнѣнію г. Миллера, мы также не оскудѣли. "Некрасовъ сталъ было обнаруживать нѣкоторое утомленіе", но отдохнувъ и выступивъ на новую дорогу", "выказываетъ прежнюю силу", и надо только желать, досказываетъ лекторъ, "чтобъ онъ и далѣе обращался (не встрѣчая преградъ) къ воспроизведенію нашего недавняго прошлаго." А для г. Щедрина надо напротивъ пожелать "чтобъ онъ совершенно отказался отъ прошлаго" и остался бы "сатирикомъ современнымъ", также не встрѣчая при этомъ преградъ извѣстнаго рода, заботливо дополняетъ г. Миллеръ. "На этой почвѣ, продолжаетъ лекторъ, смѣло можно сказать, онъ можетъ еще долго блистательно дѣйствовать: въ матеріалѣ недостатка не будетъ, а что силы его до сихъ поръ не ослабѣли, то этому лучшимъ доказательствомъ служатъ его Благонамѣренныя Рѣчи." Наконецъ, являются и новые таланты, о которыхъ г. Миллеръ не говорилъ толькопо недостатку времени, во къ которымъ подаетъ надежду когда-нибудь обратиться. Отъ этихъ новыхъ талантовъ также слѣдуетъ ждать услугъ преуспѣянію нашей литературы, потому что все что можетъ теперь замѣтить о нихъ г. Орестъ Миллеръ, это стремленіе ихъ къ воспроизведенію новыхъ типовъ. Слѣдовательно, дойдя "быстрымъ нарожденіемъ новыхъ типовъ" до нынѣшняго своего преуспѣянія, литература наша и въ будущемъ обѣщаетъ "безостановочно развиваться". Надо только чтобы г. Некрасовъ вернулся къ прошлому, а г. Щедринъ отсталъ отъ прошлаго, и чтобъ оба они не встрѣчали къ тому "преградъ извѣстнаго рода", да чтобы новые таланты продолжали "быстро нарождать новые типы", свидѣтельствуя тѣмъ о нашемъ "безостановочномъ развитіи".