Опредѣленіе въ коллегію было рѣшительнымъ шагомъ для молодаго Мишле. Неопредѣленная жажда знанія, томившая его въ дѣтствѣ, и получила теперь законное удовлетвореніе. Дурно, почти вовсе неподготовленный дома, онъ обнаружилъ смѣлыя, блестящія способности. Умъ его быстро развивался, прилежаніе возрастало по мѣрѣ успѣховъ. Внѣшнія обстоятельства немало тому способствовали. Съ перваго поступленія въ училище, Мишле сдѣлался любимцемъ профессоровъ и предметомъ злобы товарищей. Профессоры любили его за его прилежаніе и счастливыя способности, ученики ненавидѣли его за бѣдность и темное происхожденіе. Вотъ какъ передаетъ Мишле впечатлѣнія своей ученической жизни:
"Не зная ни стихосложенія {Въ то время во французскихъ школахъ въ большомъ ходу было упражнять учениковъ въ писаніи латинскихъ стиховъ на заданныя тэмы; только недавно французскіе педагоги оставили эту жалкую методу.}, ни греческаго языка, я поступилъ въ третій классъ въ коллегію Карла-Великаго. Легко понять, въ какомъ я былъ затрудненіи, не имѣя учителя для помощи. Моя мать, крѣпившаяся до-сихъ-поръ, отчаялась и плакала. Отецъ мой принялся кропать латинскіе стихи -- онъ, который никогда этого не дѣлалъ.
"Лучше всѣхъ ко мнѣ былъ, при этомъ странномъ переходѣ отъ "одиночества къ толпѣ, отъ ночи къ дню, профессоръ Андріё д'Альба, человѣкъ съ душою и сердцемъ. Хуже всѣхъ ко мнѣ были мои товарищи. Я по истинѣ былъ между ними, какъ сова среди бѣлаго дня, до крайности перепуганная. Они находили меня смѣшнымъ, и я вѣрю, что они были правы. Но тогда я приписывалъ ихъ насмѣшки моей одеждѣ, моей бѣдности. Я начиналъ понимать одну вещь -- что я былъ бѣденъ.
"Я сталъ думать, что всѣ богатые злы, что злы всѣ, потому что я не видѣлъ никого, кто былъ бы бѣднѣе меня. Я впалъ въ мизантропію, рѣдкую у дѣтей. Въ самомъ пустынномъ кварталѣ Парижа, на Болотѣ (le Marais), я искалъ самыхъ пустынныхъ улицъ. Но при всемъ томъ, при этой чрезвычайной антипатіи къ человѣческому роду, одно оставалось во мнѣ хорошее: я не имѣлъ зависти.
"Величайшимъ наслажденіемъ, волновавшимъ мое сердце, было для меня, но воскресеньямъ или но четвергамъ, прочесть два-три раза сряду какую-нибудь пѣснь Виргилія или книгу Горація. Мало-по-малу, я удерживалъ ихъ въ памяти; вообще же, я никогда не могъ заучить наизусть ни одного урока.
"Я помню, что среди несчастій въ прошедшемъ, среди лишеній въ настоящемъ и боязни за будущее, когда непріятель стоялъ въ двухъ шагахъ отъ насъ (1814), а мои враги ежедневно насмѣхались надо мною, однажды, въ одинъ четвергъ утромъ, я сосредоточился въ самомъ себѣ: безъ огня въ очагѣ (а на дворѣ все было покрыто снѣгомъ), не зная, будетъ ли у меня хлѣбъ вечеромъ, когда все казалось для меня конченнымъ, во мнѣ, безъ всякой примѣси религіозной надежды, зажглось чистое стоическое чувство -- я ударилъ окостенѣвшей отъ холоду рукой но своему дубовому столу (этотъ столъ я сохранилъ навсегда), и почувствовалъ въ себѣ мужественную радость, радость молодости и надежды."
Ободряемый участіемъ профессоровъ, изъ которыхъ особенно покровительствовали ему Вильменъ и Леклеркъ, Мишле блистательно окончилъ курсъ въ коллегіи. Благодаря совѣтамъ и указаніямъ этихъ почтенныхъ дѣятелей науки, неоставлявшихъ его своимъ участіемъ и по выходѣ изъ училища, Мишле успѣлъ счастливо избѣгнуть двухъ подводныхъ камней, угрожавшихъ тогда каждому молодому ученому, при первыхъ шагахъ его на литературномъ поприщѣ. Жюлю Мишле удалось устоять и противъ обаянія доктринёровъ, пріобрѣтавшихъ въ то время необыкновенный вѣсъ въ ученомъ мірѣ, и противъ приманокъ промышленной литературы, съ помощью которой жадные до денегъ спекуляторы эксплуатировали публику двадцатыхъ годовъ.
Въ первыя десять лѣтъ своей ученой дѣятельности, Мишле ничего не печаталъ; онъ довольствовался трудами преподавателя и довершалъ свое самообразованіе. Только въ 1826-мъ году появились два первые, незначительные труда его: "Хронологическая таблица" и "Синхронистическія таблицы новой исторіи". Въ слѣдующемъ году вышелъ его "Краткій курсъ новой исторіи", достигшій въ настоящее время восьмаго изданія, а вслѣдъ за нимъ появился, подъ заглавіемъ: "Начала философіи исторіи", переводъ знаменитаго труда Вико: "Новая наука". Съ этого послѣдняго изданія начинается для Мишле эпоха серьёзныхъ историческихъ трудовъ, и потому мы должны сказать о немъ подробнѣе.
Недавно, въ статьѣ "Идеализмъ и матеріализмъ въ исторіи" (см. "Отеч. Зап." 1863-го г. No 5 и 7), мы имѣли случай указать на то, какимъ образомъ философскій прагматизмъ, систематизированіе фактовъ, проникли въ историческую науку. Мы видѣли, что первоначальное, лѣтописное изложеніе событій, образецъ котораго представляютъ средневѣковые хроникёры или древне-греческіе и римскіе прагматики въ родѣ Геродота, Ѳукидида, Тита-Ливія, въ концѣ минувшаго столѣтія подверглось напору философскаго движенія и мало по малу стало уступать мѣсто новому методу историческаго изложенія, въ которомъ фактъ оттѣнялся идеей, разсказъ -- философскою схемой. Мы видѣли, какъ это новое, плодотворное по своимъ результатамъ направленіе, трудами цѣлаго ряда писателей сдѣлалось на нѣкоторое время господствующимъ въ наукѣ и дошло до крайностей; какъ вооружилась противъ него реакція въ лицѣ историковъ такъ называемой школы разсказчиковъ, и какъ, изъ борьбы этихъ двухъ школъ, возникла господствующая въ настоящее время критическая школа. Но тогда, но недостатку мѣста, мы принуждены были ограничиться только самыми краткими указаніями; мы должны были даже пройти молчаніемъ имена многихъ замѣчательныхъ дѣятелей исторической науки. Такъ, между прочимъ, мы только вскользь упомянули объ итальянскомъ писателѣ Вико, который однакоже можетъ назваться отцомъ философіи исторіи, и труды котораго оказали сильное и благотворное вліяніе на развитіе исторической науки. Итакъ, нѣсколько словъ, посвященныхъ этому писателю, будутъ нелишними въ настоящемъ очеркѣ, тѣмъ болѣе, что Мишле, во многихъ отношеніяхъ, можетъ быть названъ ученикомъ и послѣдователемъ Вико.
Джіованни-Баттиста-Вико (родился 1088-го г., умеръ 1744-го г.), родомъ изъ Неаполя, принадлежитъ къ числу тѣхъ передовыхъ дѣятелей науки, которые высказываютъ намъ самыя простыя, самыя очевидныя, но безвѣстныя до той норы истины, и которыхъ имена тотчасъ предаются забвенію, какъ скоро высказанныя ими идеи входятъ во всеобщій оборотъ. Такимъ образомъ, имя Вико пользуется довольно ограниченной извѣстностью въ литературномъ мірѣ, между тѣмъ, какъ услуги, оказанныя имъ наукѣ, даютъ ему право на глубокую признательность публицистовъ и историковъ. Еще въ дѣтствѣ превосходно изучивъ греческій и латинскій языки, Вико предполагалъ сначала посвятить себя изученію классической древности; но его глубокому, проницательному уму, одаренному необыкновенною способностью къ обобщенію фактовъ и философской обработкѣ научнаго матеріала, скоро показались тѣсными предѣлы античной археологіи. Прилежно изучая классиковъ, перечитывая памятники греческой и римской исторіи, поэзіи, философіи, онъ нечувствительно пришелъ къ нѣкоторымъ важнымъ выводамъ, ускользавшимъ до того времени отъ вниманія публицистовъ, и изложилъ ихъ въ двухъ небольшихъ диссертаціяхъ, предшествовавшихъ изданію "Новой науки", главнаго труда всей его жизни. Въ первомъ изъ этихъ произведеній онъ проводитъ ту мысль, что исторія права, исторія юридическаго развитія какого нибудь народа, отражаетъ въ себѣ исторію его государственной жизни; и наоборотъ, что всѣ революціи, ч всѣ перевороты въ государственномъ быту народа отражаются и повторяются въ революціяхъ его юридическаго быта. Во второй своей диссертаціи, Вико пытался опредѣлить историческое значеніе народной этимологіи. Онъ находитъ, что народный языкъ, если онъ достаточно разработанъ филологіей, можетъ служить важнымъ историческимъ источникомъ; что въ немъ отражается бытъ народа, состояніе народной культуры въ извѣстную эпоху. Глубокое изученіе римской исторіи, вмѣстѣ съ обширными познаніями изъ исторіи греческаго міра, вскорѣ привело Вико къ цѣлому ряду болѣе общихъ, болѣе всеобъемлющихъ выводовъ, которые и были имъ изложены въ главномъ трудѣ его, "Новой наукѣ". Эта книга, заглавіе которой достаточно показываетъ, какое значеніе придавалъ ей, и не безъ основанія, даровитый авторъ, заключаетъ въ себѣ, вопервыхъ, рядъ сравнительныхъ наблюденій надъ исторіей Греціи и Рима, и вовторыхъ, рядъ выводовъ, почерпнутыхъ изъ этого наблюденія и приложенныхъ къ исторіи всего человѣчества. Вико находитъ, что начало случайности, которымъ до того времени неограниченно объясняли всѣ историческія явленія, есть начало ложное, свидѣтельствующее только о незрѣлости исторической науки; что жизнь народовъ есть жизнь органическая, развитіе которой совершается въ силу извѣстныхъ законовъ. Онъ находитъ, что каждый народъ переживаетъ три различные періода или, какъ онъ выражается, три круга своего развитія: жреческій, героическій и человѣческій. Въ первомъ кругѣ, цивилизующій элементъ представляетъ религія; это -- эпоха формаціи народныхъ вѣрованій, вѣкъ жрецовъ и религіозныхъ повѣрій. Второй кругъ -- жизнь героическая, вѣкъ блестящихъ военныхъ предпріятій, богатырей и героевъ; цивилизующій элементъ -- поэзія. Наконецъ, въ третьемъ періодѣ, человѣческомъ, жизнью народа управляетъ идея права; это -- вѣкъ гражданственности, эпоха полной зрѣлости народной. За этимъ послѣднимъ кругомъ, по мнѣнію Вико, слѣдуетъ политическая смерть народа.