Такова "Новая наука" Вико, переведенная и изданная Мишле. Знакомство съ нею оказало сильное вліяніе на нашего публициста. Его поразила глубина воззрѣній, логическая правда итальянскаго историка. Близко ознакомясь съ нимъ, онъ убѣдился, что можно быть философомъ, не будучи доктринёромъ, что можно анатомировать историческій матеріалъ, не превращая его въ трупъ, какъ это дѣлалъ Гизо. Вико указалъ Мишле тотъ срединный путь, который одинаково далекъ и отъ художественнаго прагматизма разсказчиковъ, и отъ безжизненнаго анализа доктринёровъ; благодаря Вико, Мишле удалось отъискать для себя нейтральную точку, на равномъ разстояніи отъ двухъ главныхъ кориѳеевъ тогдашней исторической науки во Франціи, разсказчика Баранта и доктринёра Гизо.
Вслѣдъ за переводомъ Вико, быстро послѣдовали, одинъ за другимъ, остальные труды Мишле. Въ 1831-мъ г. издалъ онъ "Введеніе во всемірную исторію"; въ тамъ же году, два тома "Римской исторіи"; въ 1833-мъ году -- "Краткій курсъ исторіи Франціи", и первый томъ "Исторіи Франціи" въ обширномъ объемѣ. Въ 1835-мъ г. появились "Мемуары Лютера", переведенные и приведенные въ порядокъ Мишле; въ 1837-мъ году вышли въ свѣтъ "Начатки французскаго нрава"; въ 1843-мъ году издалъ Мишле свои лекціи "Объ іезуитахъ", читанныя имъ вмѣстѣ съ другомъ его, Эдгаромъ Кине; въ слѣдующемъ году издалъ онъ брошюру "Священникъ, жена и семейство"; въ 1846-мъ году книгу "Народъ", съ замѣчательнымъ автобіографическимъ введеніемъ; въ слѣдующемъ году -- "Исторію революціи", которая, вмѣстѣ съ "Исторіей Франціи", выходила, томъ за томомъ, и въ слѣдующіе годы.
Слѣдя за этимъ перечнемъ быстро слѣдовавшихъ одно за другимъ изданій Мишле, которыя, вмѣстѣ съ послѣдними трудами его, переходятъ за цифру сорока томовъ, певолыю задаешь себѣ вопросъ: какимъ образомъ доставало ему времени и силъ для такой плодовитой литературной дѣятельности? Какъ могъ писатель, не бельлетристъ, а ученый, обремененный служебными обязанностями, довести свою книжную производительность до невѣроятной цифры сорока слишкомъ томовъ?
Недоумѣніе наше разрѣшится само собою, если мы примемъ во вниманіе два, очень важныя, обстоятельства.
Вопервыхъ, Мишле съ раннихъ лѣтъ велъ постоянно сидячую жизнь. Страстный филантропъ по принципу, онъ на дѣлѣ не любилъ людей, не любилъ общества. Уединеніе, тихія радости семейной жизни, долгіе дни и безсонныя ночи, проводимыя въ кабинетѣ -- вотъ его всегдашняя сфера. Роясь въ историческомъ матеріалѣ по обязанности профессора, онъ безъ труда обращалъ потомъ добытыя свѣдѣнія въ пользу своей литературной дѣятельности. Говоря языкомъ пословицъ, онъ дралъ съ одной овцы двѣ шкуры, что естественно должно было облегчить его успѣхи на обоихъ поприщахъ, профессорскомъ и авторскомъ.
Вовторыхъ, надо Припять во вниманіе, что изъ поименованныхъ и непоименованныхъ нами трудовъ Мишле, только два -- "Римская исторія" и "Исторія Франціи", могутъ быть названы дѣйствительно замѣчательными въ научномъ отношеніи. Мы имѣемъ право даже усилить строгость этого отзыва, сказавъ, что изъ четырнадцати вышедшихъ до сихъ поръ томовъ "Исторіи Франціи", только первые шесть, посвященные среднимъ вѣкамъ, заслуживаютъ вниманія, какъ серьёзный ученый трудъ; остальные же томы, начиная съ "Эпохи возрожденія", скорѣе относятся къ области бельлетристики, чѣмъ исторіи. Вообще, прежде насъ было уже замѣчено, что 1843-й годъ служитъ раздѣльною чертою въ исторіи литературной дѣятельности Мишле; до того времени, Мишле являлся въ своихъ изданіяхъ серьёзнымъ, хотя и пристрастнымъ къ фразѣ ученымъ, обладающимъ притомъ глубокою эрудиціей; съ 1843-го года, увлеченный потокомъ кипучей политической жизни, онъ сбился на памфлетъ и началъ обращаться съ наукой въ высшей степени легкомысленно. Мишле, какъ историкъ, исчезаетъ въ 1843-мъ году, и съ этого времени является уже, то въ видѣ памфлетиста, то, преимущественно въ послѣднее время, въ видѣ краснорѣчиваго и элегантнаго разсказчика, эксплуатирующаго публику парижскихъ салоновъ и пріобрѣтающаго громадную популярность даже среди французскаго demi-monde {Мы читали гдѣ-то, что книги Мишле "О любви" и "О женщинѣ" находятъ наибольшій сбытъ между парижскими камеліями.}. "Римская исторія" Мишле относится къ первому періоду его дѣятельности. Она представляетъ первую, и довольно удачную, попытку построить зданіе римской исторіи на фундаментѣ, заложенномъ критическими трудами Нибура. Въ этой попыткѣ много самонадѣянности, заносчивости, незрѣлыхъ увлеченій, дерзкихъ и ничѣмъ неоправдываемыхъ ипотезъ; но эти недостатки, столь свойственные французской паукѣ, выкупаются достоинствами, рѣдкими у болѣе серьёзныхъ нѣмецкихъ и англійскихъ писателей. Лучшее достоинство труда Мишле заключается въ истинно-артистической художественности, съ какою возсоздаетъ онъ бытъ древняго Рима. Передъ вами не анатомъ, не изслѣдователь, не критикъ, а художникъ, смѣлыми, хотя иногда слишкомъ уже смѣлыми красками рисующій бытъ античнаго государства.
Тѣми же достоинствами и недостатками отличаются и первые шесть томовъ "Исторія Франціи" Мишле. Они обнимаютъ исторію его отечества въ средніе вѣка, отъ основанія государства до начала французско-итальянскихъ войнъ при Карлѣ VIII. Такъ-какъ предметъ этого труда ближе къ сердцу автора, такъ-какъ средніе вѣка составляютъ предметъ его спеціальнаго изученія, то здѣсь замѣтно болѣе основательности, эрудиціи, обширнаго знакомства съ источниками; но за то здѣсь также болѣе фразъ и кокетливаго, декламаторскаго паѳоса. Вообще всѣмъ, какъ ученымъ, такъ и бельлетристическимъ трудамъ Мишле сильно вредитъ доходящее до крайности пристрастіе къ фразѣ, для которой онъ готовъ пожертвовать всѣмъ, даже своимъ кровнымъ убѣжденіемъ. Мишле, какъ писатель -- отчаянная кокетка. Онъ кокетничаетъ своимъ знаніемъ, своими взглядами, и больше всего, своимъ краснорѣчіемъ. Этотъ даръ краснорѣчія губитъ Мишле. Нѣкоторыя его произведенія цѣликомъ состоятъ изъ раззолоченныхъ фразъ, за которыми иногда трудно различить содержаніе. Особенно бросается въ глаза этотъ недостатокъ въ послѣднихъ томахъ "Исторіи Франціи". Мишле, на старости лѣтъ, очевиднымъ образомъ впадаетъ въ дѣтство. Его "Исторія Франціи" въ XVI вѣкѣ походитъ на произведеніе очень молодаго человѣка, который въ дѣтствѣ писалъ стихи, а теперь еще не можетъ освободиться отъ вошедшей въ привычку риторической рѣчи. Кромѣ того, Мишле, стремясь быть художникомъ, желая придать своимъ историческимъ трудамъ пластичность, образность, желая блистать живыми, рельефными характеристиками, часто впадаетъ въ неумѣренный анекдотизмъ; въ этомъ отношеніи, онъ иногда превосходитъ даже самаго Раумера. Лучше всего это можно видѣть на его Генрихѣ IV. Мишле превосходно изобразилъ человѣческую личность этого короля; передъ читателемъ, какъ живой, возстаетъ образъ великаго беарнца, остроумнаго, игриваго, сластолюбиваго, бравурнаго, и даже немного сентиментальнаго; но этимъ все и оканчивается. Король, государственный человѣкъ, политикъ совершенно исчезаютъ подъ перомъ Мишле; вы видите только веселаго волокиту, проводящаго всѣ дни въ вознѣ съ любовницами, или за кружкою вина на бивуакахъ. Нетолько геніальности, даже обыкновенныхъ правительственныхъ способностей вы не замѣтите въ томъ Генрихѣ IV, какого изобразилъ передъ вами Мишле. Король исчезаетъ передъ человѣкомъ, да еще неполнымъ человѣкомъ.
При всѣхъ этихъ недостаткахъ, "Исторія Франціи" Мишле остается однакоже однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ памятниковъ нынѣшней исторической литературы во Франціи. Этимъ значеніемъ своего труда Мишле въ высокой степени обязанъ вліянію Вико. Слѣды этого вліянія очень ясно отражаются во многихъ характеристическихъ особенностяхъ труда Мишле. Таково, напримѣръ, огромное значеніе, которое придаетъ авторъ до-государственному, языческому быту франковъ; его методъ -- повѣрять политическое развитіе народа развитіемъ его культуры и внутренней жизни; его стремленіе (впослѣдствіи оставленное) -- искать источника историческихъ явленій въ природѣ массъ и оттѣснять въ тѣнь личности, оставляя за ними возможноменьшую долю вліянія на судьбы народа (въ первыхъ томахъ "Исторіи Франціи" это стремленіе доводится иногда до такой крайности, что подъ перомъ Мишле совершенно исчезаютъ даже такія личности, какъ, напримѣръ, аббатъ Сугерій).
Что касается до другаго, пользующагося большою извѣстностью, труда Мишле, до его "Исторіи революціи", то это произведеніе, написанное подъ вліяніемъ возбудительныхъ явленій политическаго міра, въ эпоху тревожнаго, лихорадочнаго настроенія общества, не заслуживаетъ, по нашему мнѣнію, названія серьёзнаго историческаго труда. Разумѣется, говоря такимъ образомъ, мы становимся на точку зрѣнія историка, а не публициста; но мы полагаемъ, что публицистъ, если онъ дорожитъ своей репутаціей, не долженъ вносить въ сферу науки методовъ и пріемовъ, свойственныхъ политической литературѣ. Публицистика можетъ пользоваться историческимъ матеріаломъ, можетъ разсматривать его съ точки зрѣнія памфлетиста, но въ такомъ случаѣ это будетъ трудъ публициста, а не историка; если же публицистъ захочетъ сдѣлаться историкомъ, онъ долженъ отрѣшиться отъ пріемовъ, свойственныхъ газетной статьѣ или брошюрѣ. Между тѣмъ, Мишле, очевидно имѣвшій намѣреніе написать серьёзный, историческій трудъ о революціи (объ этомъ несомнѣнно свидѣтельствуетъ форма и объемъ его труда), внесъ въ него языкъ и пріемы памфлетиста; въ этомъ его коренной недостатокъ. Такимъ образомъ, его "Исторія революціи", замѣчательная по огромному вліянію, какое имѣла она на современныя событія, написанная въ высшей степени увлекательно, образцовая въ литературномъ отношеніи, ничего не даетъ историку. Съ серьёзной точки зрѣнія, она представляетъ наборъ фразъ, безсвязное изложеніе фактовъ, скупо освѣщенное идеей о ничтожествѣ личностей передъ массою. Это -- демократія XIX вѣка, внесенная въ науку.
Бросая послѣдній взглядъ на историческіе труды Мишле, мы можемъ сказать слѣдующее: