Мишле замѣчателенъ тѣмъ, что усвоилъ себѣ вполнѣ независимое положеніе среди французской исторіографіи. Его нельзя назвать послѣдователемъ ни одной изъ школъ, поперемѣнно господствовавшихъ во Франціи. Онъ не разсказчикъ, подобно Баранту, потому что философія исторіи вездѣ предшествуетъ у него самой исторіи; въ этомъ отношеніи, онъ гораздо выше Огюстена Тьерри, хотя далеко уступаетъ ему въ критическомъ и аналитическомъ тактѣ; съ другой стороны, онъ и не доктринёръ, потому что если и являются у него какія нибудь доктрины, то онѣ никогда не тяготятъ деспотически надъ фактами, никогда даже не выдерживаются имъ съ суровою послѣдовательностью. Съ внѣшней стороны, его труды разительно противоположны произведеніямъ Гизо и другихъ доктринёровъ, не говоря уже о томъ, что и политическія убѣжденія Мишле, необходимо находящія отраженіе въ его историческихъ трудахъ, расходятся до безконечности съ воззрѣніями мипнетра Луи-Филиппа. Еслибы мы захотѣли опредѣлить характеристическія черты направленія, принятаго Мишле въ исторической наукѣ, то указали бы преимущественно на двѣ. Мишле, вопервыхъ, ясно обнаруживаетъ стремленіе уронить историческое значеніе личности. Эта тенденція, правда, не выдерживается имъ съ строгою послѣдовательностью, но въ нѣкоторыхъ трудахъ его, особенно въ "Исторіи революціи", она рѣшительно преобладаетъ. Вовторыхъ -- и въ этомъ заключается самое характеристическое его отличіе -- Мишле въ своихъ историческихъ трудахъ проводитъ ту высоко-человѣчную, хотя одностороннюю мысль, что приговоръ надъ историческими дѣятелями долженъ основываться прежде всего на оцѣнкѣ ихъ личныхъ, нравственныхъ, человѣческихъ качествъ, а не ихъ общественныхъ заслугъ {Эта тенденція, до нѣкоторой степени, роднитъ Мишле съ нѣмецкимъ историкомъ Шлоссеромъ.}. Прежде чѣмъ показать вамъ общественнаго дѣятеля, онъ старается познакомить васъ съ нимъ, какъ съ человѣкомъ. Къ сожалѣнію, эту гуманную идею Мишле иногда доводитъ до уродливыхъ крайностей. Мы указывали уже на характеристику Генриха IV, какъ на образецъ самой крайней односторонности; такихъ примѣровъ множество въ историческихъ трудахъ Мишле. Благодаря, однакоже, этимъ двумъ особенностямъ своего пера, Мишле усвоилъ себѣ оригинальный, независимый взглядъ на исторію и свободное отношеніе къ корифеямъ исторической науки во Франціи. Не будучи послѣдователемъ ни одной изъ господствующихъ историческихъ школъ, онъ самъ имѣетъ послѣдователей; но такъ-какъ эти послѣдователи слишкомъ бездарны, то ему и не удалось основать своей школы.
Одна изъ самыхъ важныхъ заслугъ Мишле заключается въ томъ, что онъ указалъ настоящее мѣсто, которое принадлежитъ въ исторіи обозрѣнію внутренней жизни народа. Во всѣхъ историческихъ трудахъ его, исторія народной культуры стоитъ на первомъ планѣ. Особенно относится это къ тѣмъ томамъ его "Исторіи Франціи", которые посвящены XVI вѣку, одной изъ наименѣе разработанныхъ эпохъ исторіи. Французская культура временъ возрожденія понята и оцѣнена имъ совершенно вѣрно, что не удавалось его предшественникамъ. Вообще исторія европейской мысли, значеніе важнѣйшихъ явленіи въ исторіи европейской цивилизаціи, находятъ у Мишле вѣрную и остроумную оцѣнку. Мишле мастеръ понять и объяснить великую историческую идею, выраженіе эпохи, голосъ вѣка въ томъ или другомъ произведеніи народнаго поэта или художника; въ этомъ отношеніи, какъ ни кратки у него всѣ подобныя замѣчанія, они не имѣютъ себѣ соперника.
Но достоинствамъ Мишле, къ сожалѣнію, вредятъ очень существенные недостатки. Самая слабая сторона его заключается въ томъ, что онъ вноситъ въ свои труды слишкомъ много субъективности. Онъ не можетъ безстрастно, трезво относиться къ предмету своего изученія. Объективность, безучастный критицизмъ, которымъ отличается нынѣшняя нѣмецкая школа, ему совершенно чужды. Энтузіастъ но природѣ, онъ увлекается на каждомъ шагу и сыплетъ краснорѣчивыми диѳирамбами. Предметы, самые отдаленные, повидимому, отъ его сердца, возбуждаютъ въ немъ рой давнишнихъ воспоминаній, и онъ спѣшитъ подѣлиться ими съ читателемъ. Иногда кажется, будто онъ даже кокетничаетъ своимъ энтузіазмомъ; но во всякомъ случаѣ, происходитъ ли это по разсчету, или вслѣдствіе излишней пылкости темперамента, но эта привычка дѣлиться съ публикой самыми интимными впечатлѣніями своего сердца утомляетъ читателя и держитъ его въ тягостномъ напряженіи. Никогда не чувствовали мы такой тяжелой, непріятной усталости, какъ послѣ чтенія Мишле. Эти частыя отступленія, восклицанія, эти безпрестанныя обращенія къ самому себѣ, къ своему прошедшему, иногда неимѣющія никакого основательнаго повода, этотъ постоянный, подогрѣтый паѳосъ и особенная, ему одному свойственная, кокетливая манера выражаться, въ высшей степени непріятно дѣйствуютъ на русскаго читателя. Не менѣе непріятенъ въ Мишле и тотъ неумѣренный, крикливый патріотизмъ, который бьетъ у него изъ каждой страницы и иногда переходитъ въ какой-то непостижимый бредъ.
Вотъ все, что мы нашли нужными сказать о достоинствахъ и недостаткахъ Мишле, какъ историка; обратимся теперь къ прерванному нами разсказу о его жизни.
Въ 1821-мъ году Мишле получилъ, но конкурсу, каѳедру исторіи въ коллегіи св. Варвары, въ Парижѣ; въ 1827-мъ году, ему предложили каѳедру въ нормальной школѣ, представляющей во Франціи нѣчто въ родѣ нашего бывшаго педагогическаго института. Мишле занималъ эту послѣднюю должность до 1837-го года, когда эклектизмъ, котораго Мишле былъ злѣйшимъ врагомъ, получивъ господствующее вліяніе въ этомъ заведеніи, изгналъ оттуда нашего профессора. Эти двадцать лѣтъ, проведенные въ званіи преподавателя, были счастливѣйшими въ жизни Мишле. Сангвиническій, увлекающійся, одаренный блестящимъ краснорѣчіемъ, Мишле сдѣлался любимцемъ учащагося поколѣнія, которое вездѣ, и во Франціи преимущественно, цѣнитъ болѣе всего въ преподавателѣ энтузіазмъ къ своему дѣлу и даръ слова. Между нимъ и его аудиторіей скоро образовалась тѣсная связь, бывшая для Мишле источникомъ самыхъ свѣтлыхъ радостей. "Преподаваніе послужило мнѣ во многомъ -- говоритъ самъ Мишле въ своей книгѣ "О народѣ".-- Страшныя испытанія, вынесенныя въ коллегіи, измѣнили мой характеръ, словно сжали и сперли меня, сдѣлали робкимъ и недовѣрчивымъ. Женившись рано и живя въ большомъ уединеніи, я все менѣе и менѣе чувствовалъ нужду въ человѣческомъ обществѣ. Но то общество, которое я нашелъ въ моихъ ученикахъ, въ нормальной школѣ и другихъ училищахъ, раскрыло, расширило мое сердце. Эти милыя и довѣрчивыя, вѣрившія въ меня молодыя поколѣнія, примирили меня съ человѣчествомъ. Я бывалъ тронутъ, опечаленъ, видя, какъ быстро смѣнялись они предо мною. Едва успѣвалъ я привязываться къ нимъ, какъ они уже удалялись... Теперь они всѣ разсѣяны, и многіе, столь молодые, уже умерли. Немногіе меня позабыли; что до меня, я никогда не забуду ихъ, живыхъ или мертвыхъ."
Въ 1830-мъ году Мишле былъ назначенъ управляющимъ историческаго отдѣленія государственныхъ архивовъ; вскорѣ послѣ того Гизо сдѣлалъ его своимъ адъюнктомъ по каѳедрѣ исторіи въ College de France. Довольно странно было видѣть Мишле адъюнктомъ Гизо, такъ-какъ непроходимая бездна раздѣляла и политическія, и научныя воззрѣнія того и другаго. Но Гизо, съ 1830-го года увлеченный на политическое поприще, начиналъ уже смотрѣть слегка на свою ученую дѣятельность; отвлекаемый важными государственными заботами, онъ рѣдко являлся въ университетъ, гдѣ, по преданію, за нимъ числилась еще историческая каѳедра; поэтому адъюнкту его предоставлялась совершенная независимость преподаванія. Во всякомъ случаѣ нельзя непризнать, что это назначеніе приноситъ большую честь Гизо, тѣмъ болѣе, что онъ не могъ не предвидѣть въ Мишле опаснаго соперника своей академической славѣ.
Профессура въ Collège de France была для Мишле рядомъ безпрерывныхъ тріумфовъ. Несмотря на то, что это была самая блестящая эпоха французскаго университета, когда самые знаменитые умы Франціи имѣли въ немъ свои каѳедры, ни одинъ профессоръ не пользовался такою неограниченною популярностью среди учащейся молодёжи, какъ Мишле. Его блестящее краснорѣчіе, отрывистая, нервическая рѣчь, никогда неоскудѣвавшій паѳосъ, декламаторская дикція, симпатическая, импозантная наружность -- все это возбуждало въ слушателяхъ неограниченный энтузіазмъ. Въ его аудиторіи толпилось все народонаселеніе Латинскаго квартала. Бывшіе слушатели его увѣряютъ, что въ его чтеніи было что-то магическое; когда онъ, послѣ продолжительной паузы, слѣдовавшей за какимъ нибудь патетическимъ пассажемъ, неожиданно вскрикивалъ своимъ глухимъ, исполненнымъ таинственности, голосомъ: Messieurs!-- нервическая дрожь пробѣгала по аудиторіи, полосы подымались, какъ отъ электрическаго тона, и напряженно бились сердца.
Восторженное обожаніе, которое питали къ Мишле его слушатели, скоро еще болѣе усилилось вслѣдствіе случайныхъ обстоятельствъ. Въ началѣ 1843-мъ года, Мишле, слѣдуя программѣ своего курса, встрѣтился съ вопросомъ объ іезуитахъ и о вліяніи, какое имѣлъ ихъ орденъ на судьбы западной цивилизаціи; въ то же время другъ и товарищъ его, Эдгаръ Кине, читавшій въ Collège de France исторію южноевропейскихъ литературъ, дошелъ до литературы іезуитовъ. Оба профессора, одинаково враждебно смотрѣвшіе на клерикаловъ, рѣшились съобща горячо осудить въ своихъ чтеніяхъ іезуитское братство. Общее направленіе лекцій Мишле но этому вопросу высказано въ предисловіи къ этимъ лекціямъ; оно начинается слѣдующимъ образомъ:
"Что готовитъ намъ будущее, Богъ-знаетъ!... Я молю его только объ одномъ: если надо, чтобъ онъ поразилъ насъ, пусть онъ разитъ насъ мечомъ...
"Раны, наносимыя мечомъ -- раны чистыя и благородныя, которыя обагряютъ кровью, но излечиваются. Но что дѣлать съ ранами безчестными, которыя скрываются, старѣютъ и твердѣютъ?