"Изъ этихъ ранъ, самая страшная, это -- духъ полиціи, внесенный въ дѣла божія, духъ благочестивой интриги, святой ябеды, духъ іезуитовъ.
"Пусть лучше Богъ дастъ намъ десять тиранній политическихъ, военныхъ, всевозможныхъ тиранній, только пусть подобная полиція никогда не оскверняетъ нашей Франціи!... Тираннія имѣетъ ту хорошую сторону, что она часто пробуждаетъ народное чувство, и ее разбиваютъ, или она сама разбивается. Но, когда чувство гаснетъ, когда ядъ однажды проникъ въ вашу кровь, въ ваши кости, какъ изгнать его оттуда?
"Тираннія довольствуется внѣшнимъ человѣкомъ, стѣсняетъ только его дѣйствія; а эта полиція доберется до его мыслей.
"Когда мысль измѣняетъ свои привычки, когда душа измѣняется до глубины своей, она наконецъ совершенно перерождается.
"Душа лживая и льстивая, трепещущая и злая, презирающая сама себя, развѣ это душа?
"Такая перемѣна хуже смерти. Смерть убиваетъ только тѣло; но когда убита душа, что тогда остается?
"Смерть, убивая васъ, оставляетъ васъ жить въ вашихъ дѣтяхъ; здѣсь, вы теряете и дѣтей, и будущее.
"Іезуитизмъ, духъ полиціи и доноса, низкія наклонности школьница-фискала, перенесенныя въ цѣлое общество -- что за гнусное зрѣлище! Цѣлый народъ, живущій какъ іезуитское заведеніе, т. е. сверху до низу занятый доносами... Предательство у домашняго очага, жена -- шпіонъ своего мужа, дитя -- шпіонъ матери. Никакого шума, а только печальный ропотъ, шептанье людей, исповѣдующихъ грѣхи другаго.
"Это не картина воображенія, какъ могутъ подумать. Я отсюда вижу народъ, который іезуиты съ каждымъ днемъ погружаютъ все глубже и глубже въ эту преисподнюю вѣчныхъ грязей.
"Но бояться для Франціи подобной опасности, не значитъ ли ошибаться въ ней? Что для нея какая-нибудь тысяча іезуитовъ?