-- Вы -- любитель цыганского пения? -- спросила его Анна Львовна.
-- Я люблю все, что меня развлекает, -- ответил Безухов.
-- Ах, я когда-то сама пела цыганские романсы, -- неожиданно сообщила тетушка, и лицо ее неприятно залоснилось.
Лакеи поставили на стол несколько бутылок шампанского; Безухов разливал его и угощал хор. Потом понадобились еще бутылки. Скоро всем стало жарко -- и от духоты низенького кабинета, и от выпитого вина, и от горячих, грудных звуков пения.
-- Ну, будет с нас, -- сказал Безухов, и, пошарив в толстом бумажнике, бросил на стол несколько крупных бумажек.
Тенор подхватил их, кланяясь и грубо подталкивая перед собой цыганок. Хор удалился, долго толкаясь в узких дверях.
-- Зачем вы так много им дали? -- сказала с завистливым выражением в лице тетушка.
Безухов посмотрел на нее, нащупал еще бумажку, свернул, и тихонько под столом перекинул ей на колени. Тетушка покраснела, еще пуще заслонилась и, по-видимому, не знала, как ей поступить. Но так как Анна Львовна и Зимовьев смотрели в сторону, то она молча поймала бумажку и засунула ее под кушак.
III
Безухов все больше оживлялся. На толстых губах его блуждала довольная, сытая усмешка. Откинувшись на низеньком диване, он рассматривал Анну Львовну обстоятельным, неторопливым взглядом, больше одобрительным, чем восхищенным. Он, вообще, не торопился. Видно было, что этот вечер в хорошо защищенном кабинете, среди весело волнующейся ярмарки женской красоты, сам по себе доставлял ему огромное удовольствие.