-- Подошелъ, знаете, шурякъ до окошка, посмотрѣть на небо, а караульный изъ ружья въ сердце ему,-- говорилъ Ильюшка, прислонившись къ стѣнкѣ навѣса.-- Разумѣется, сестрѣ это еще неизвѣстно. Мы скрываемъ отъ нея. Бо она же можетъ,-- я знаю?-- она же можетъ и въ Бугъ броситься... Вотъ, такъ-то вотъ, господинъ судья, и остался я замѣсто моего шуряка отцомъ его дѣтей,-- вздохнувъ, добавилъ Ильюшка.-- Ужъ такъ и буду ихъ кормить и растить, пока всѣ они большими подѣлаются.
Ильюшка лѣвой ладонью обнялъ правый кулакъ и подперъ имъ подбородокъ. Взглядъ его былъ задумчивъ и печаленъ и тревожно блуждалъ гдѣ-то далеко, въ пустыхъ и унылыхъ поляхъ, разстилавшихся по склонамъ, за невысокими домами слободки.
Къ мосту, внизъ по улицѣ, шло нѣсколько телѣгъ, нагруженныхъ мясомъ,-- должно быть, съ боенъ шли онѣ. Кровавая поклажа прикрыта была брезентами, но брезенты были коротки, и изъ-подъ нихъ высовывались красныя, или палевыя, туши убоины... Противно было видѣть это, но люди шли и не замѣчали.
Лошади по скользкому, мокрому уклону спускались съ трудомъ, переднія ноги ихъ судорожно упирались въ землю, заднія наѣзжали на переднія, хребетъ при этомъ выгибался, а задъ опускался къ самой землѣ,-- мученье было для животныхъ. А тѣмъ, которыя шли въ обратномъ направленіи -- вверхъ -- было еще хуже, еще труднѣе.
-- Теперь ужъ я не могу жить для себя,-- тихо проговорилъ Ильюшка:-- для другихъ обязанъ. И черезъ это самое я и невѣстѣ отказалъ.
Судья сидѣлъ на покосившейся скамьѣ и снизу вверхъ смотрѣлъ на худое лицо Ильюшки.
Пошелъ дождь, лѣнивый, мелкій, такой мелкій, что не сразу можно было понять: есть дождь, или нѣтъ его. И только на лужахъ, но широко расходившимся отъ капель кругамъ, было видно ясно, что дождь идетъ. Вечеръ еще только близился, но свѣта было мало, какъ если бы уже давно наступили сумерки.
-- У тебя невѣста была?-- спросилъ судья.
-- "Была"?
Ильюшка съ недовольнымъ видомъ пожалъ плечами.