-- Она стала на колѣни, господинъ судья, передо мною на колѣни стала,-- она!.. Она взяла мою руку и поцѣловала мою руку. Вотъ что она сдѣлала, господинъ судья!
-- А потомъ мы сидѣли съ ней подъ липой до утра, господинъ судья, и вели разный разговоръ... То-есть, сначала молчали все, разговору не было никакого. Сначала мы просто какъ мертвые были, и ни тебѣ слова съ языка, ни тебѣ думки въ головѣ. Такъ, сидимъ,-- и только какъ будто очень холодно дѣлается,-- во внутри, т.-е. холодно... На рѣкѣ, знаете, лодки идутъ, катается молодежь. И пар о мъ идетъ,-- то туда, то назадъ,-- людей перевозитъ... На томъ берегу гимназисты и реалисты въ городки играютъ, на гигантскихъ шагахъ вертятся. Самоваръ у нихъ, угощеніе, все какъ слѣдуетъ... Играетъ оркестръ, солнце садится, небо, знаете, зеленое и золотое, и рѣка тоже зеленая и золотая,-- свѣтится рѣка. А берегъ, такъ онъ уже темный такой, бо на него легла тѣнь... Въ лодкахъ кавалеры и барышни,-- веселые всѣ, смѣются, поютъ, балуются. Кто-нибудь, напримѣръ, весломъ вдругъ по водѣ какъ ударитъ -- трахъ!-- и лодка сразу нагнется до воды, а потомъ завертится, какъ сумасшедшая... И тутъ всѣ хохочутъ, кричатъ. Веселье такое, страсть... А были, однако, и такіе, что потихоньку катались. Помню, такая себѣ была одна лодочка, бѣлая вся, съ синей каймой, и сидѣли въ ней барышня и студентъ. Платье вродѣ какъ палевое на барышнѣ, а въ рукахъ зонтикъ. Красный зонтикъ, совсѣмъ какъ, напримѣръ, большой букетъ мака. Вотъ они себѣ тихонько сидѣли, сидятъ себѣ двоечка и радуются...
Такая, я вамъ говорю, радость вездѣ, такое удовольствіе, и на водѣ, и на землѣ, и на людяхъ, что таки уже начинаешь понимать,-- какой это долженъ быть великій Богъ, чтобы все это создать!.. Знаете, даже солнце на небѣ, и для него праздникъ, и оно радоваться стало, и уходить оно не хочетъ. Ужъ время солнцу садиться, а оно стало себѣ около облака и смотритъ,-- на воду, на молодежь, которая смѣется, и на того студента съ барышней, у которой зонтикъ какъ макъ... А зонтикъ отъ солнца горитъ-горитъ, и красный огонь съ него льется внизъ, въ рѣку... Ахъ, я вамъ говорю!..
Вотъ сидѣлъ я, молчалъ, холодно мнѣ такъ, дрожь во мнѣ бѣгаетъ, и все я на этотъ зонтикъ смотрю, какъ онъ горитъ надъ водой, да смотрю на барышню, которая держитъ зонтикъ... Объ себѣ я не думалъ,-- что я такой за важное кушанье, чтобы объ себѣ думать?.. Но думаю про Ханочку. Боже мой, думаю, Боже мой: вотъ ты все это создалъ, Боже, землю и небо, и солнце, и людей, и радости для твоихъ людей. Отчего же не создалъ ты еще одну капельку радости,-- хоть одну только, одну-единственную капельку радости вотъ и для этой бѣдной дѣвушки, которая сидитъ со мной?.. Только боли для нея, только печали. Дай же ей хоть немножко отдыха, дай ей хоть зернышко радости... Другіе твои люди веселы и счастливы,-- вотъ эта барышня съ краснымъ зонтикомъ. Ну, и хорошо, ну, и помогай ей, Господи, благослови ее и ея студента, и каждый ихъ шагъ, и каждую ихъ думку,-- я знаю?.. И всѣхъ другихъ, которые тутъ играютъ, и катаются, и поютъ, такъ ихъ тоже благослови... Помогай имъ, таки пусть имъ будетъ хорошо, облепчай имъ, освѣти ихъ, научи,-- и всю землю Твою, и всю воду, и все, что растетъ на землѣ и въ водѣ,-- все благослови. Но только,-- Боже-жъ мой праведный,-- вотъ и эту дѣвушку, что сидитъ со мной, ея тоже не забудь. Не забудь ея, не оставь ея. помогай ей, дай ей тоже часъ отдыха и радости... Ахъ. господинъ Борисоглѣбскій!.. Меня немногому учили, ни по-русски, ни по-еврейски я не знаю.. И молюся я рѣдко, и почти не помню молитвъ. Но тутъ, вродѣ какъ передъ самымъ святымъ праздникомъ, стало у меня въ сердцѣ, и такъ крѣпко я повѣрилъ Богу, и такъ крѣпко я просилъ Его...
VI.
Ильюшка отвернулся къ стѣнѣ и уставился глазами на корявыя необструганныя доски -- точно что-то читалъ на нихъ... Въ щели дулъ вѣтеръ, по скату постукивалъ дождь. Пьяный мужиченко стоялъ у края дороги, подлѣ чернаго, и мокраго тополя и плачущимъ голосомъ жаловался ему:
-- Померла, померла моя Машутка... Ахъ, Господи!.. Зачѣмъ померла? Ахъ, Господи, вотъ, стало быть, и померла... А зачѣмъ?.. Господи, Господи....
Вѣтеръ подхватывалъ его жалобу, волочилъ по вязкой грязи и билъ ею по голымъ кустамъ колючекъ. Длинные прутья колючекъ гнулись отъ вѣтра, стонали, и, казалось, тоже плакали и въ тоскѣ тоже вопрошали:
-- Зачѣмъ, Господи, зачѣмъ...
-- Ну, а послѣ того уже съ Ханочкой пошелъ у насъ разговоръ,-- не глядя на судью, но обернувшись къ нему лицомъ, началъ опять Ильюшка:-- какъ она будетъ жить, какъ я буду жить, и про то, и про десятое,-- вообще!.. Потому что, какъ надо намъ въ разныя стороны, разойтись окончательно, разойтись навѣки,-- а разойтись мы не знаемъ какъ, то и учили мы другъ друга, какъ надо это сдѣлать... Пустой, знаете, разговоръ, копѣйки не стоитъ. Но страшнѣе такого разговора, господинъ судья, на землѣ не бываетъ... Такъ мы всю ночь подъ липой и просидѣли... Стало разсвѣтать, запѣла птица, рабочій народъ пошелъ, конечно, до работы. И мы съ Ханочкой тоже пошли. Обыкновенно: я къ себѣ самоваръ лудить, а она, какъ была она бѣлошвейка, то въ мастерскую до хозяйки...