А послѣ театра мы съ Ханочкой опять сидѣли до утра, и ужъ о чемъ намъ было говорить?
Мы уже не говорили.
Просидѣли до утра и плакали...
Ну, что-жъ тутъ скрывать? Вѣдь мы хоронили себя, господинъ судья! Мы свою молодость хоронили, мы другъ друга хоронили, и каждый изъ насъ самого себя хоронилъ...
VII.
Судья съ безпокойствомъ выглядывалъ изъ-подъ навѣса.
Дождь, дѣйствительно, усилился: пошелъ густо и настойчиво. Видно было, что теперь это уже на сутки. Усилился и вѣтеръ, и еще меньше стало свѣта...
Борисоглѣбскій чувствовалъ, что температура у него повышена. Надо было бы поскорѣе добраться домой, напиться горячаго молока и лечь въ постель. Но не хватало духа прервать Ильюшку.
Судья поставилъ свой облѣзлый смушковый воротникъ, до самыхъ бровей втянулъ въ него голову и выжидательно уставился на лудильщика.
-- Черезъ два дня Ханочка уѣхала. "Въ Кіевѣ,-- говоритъ,-- тоже есть бѣлошвейныя мастерскія"... Понимаете? Какъ будто только въ этомъ и все дѣло: гдѣ есть бѣлошвейныя мастерскія... А черезъ два мѣсяца я уже получилъ письмо, а на маркѣ нѣмецкій царь. Знаете, который что усы кверху. Это съ дороги написала Ханочка. "Это, говоритъ, дорогой мой, послѣднее мое письмо къ тебѣ. Потому что, говоритъ, это уже такая мука, что больше я уже не въ силахъ: каждый день ходить на вокзалъ и хоть на тотъ поѣздъ посмотрѣть, который прошелъ около города, гдѣ ты живешь. Смотрю, а въ думкѣ у меня: можетъ быть, и твои глаза, Ильюша, тоже смотрѣли на эти вагоны... Я уже не могу выдержать и, не дай Богъ, могу взять и пріѣхать къ тебѣ, когда это такъ близко,-- а это же будетъ новое несчастье для насъ! Такъ ужъ лучше я дѣлаюсь навѣчно эмигранткой, и съ партіей ѣду теперь въ Африку, въ Трансвааль, до буровъ, которые воевали съ Англіей. Тамъ тоже есть бѣлошвейныя мастерскія. Больше я тебѣ писать никогда не буду, а сказать тебѣ неправду, въ этомъ письмѣ я не могу, какъ все равно передъ смертью, и знай, что это неправда, что я писала раньше, что я тебя забуду. Я тебя никогда не забуду, какъ я не забуду, что есть солнце на небѣ; а если Богъ захочетъ меня за это наказать, то пустъ накажетъ, ну, только я скажу Богу, зачѣмъ онъ такъ поступилъ съ нами. Ильюша, прощай навѣчно, Хана Штрайхъ".