По четкости тона, по плавной увѣренности, съ какой были произнесены послѣднія слова, было видно, что цитата, очень точна, и усвоена она Ильюшкой твердо, какъ молитва, которую произносишь каждый день, съ дѣтства.
-- Вотъ!-- Ильюшка вздохнулъ.-- Еще только въ одномъ я васъ, пожалуйста, прошу помочь мнѣ, господинъ Борисоглѣбскій.-- Вы же человѣкъ высшеобразованный, и кромѣ того -- судья. Разсудите же мое безпокойство. Какъ по сорѣсти: имѣлъ я право или не имѣлъ разойтись съ Ханочкой?.. Вѣдь если взять, напримѣръ, меня, то я остался дома, у себя въ Россіи, и со своимъ семействомъ. А она такъ должна была уѣхать съ эмигрантами, я знаю куда? Я знаю къ кому?... "Въ Трансваалѣ тоже есть бѣлошвейныя мастерскія"...
Ильюшка нахмурился.
-- Я вотъ приду къ себѣ домой,-- продолжалъ одъ,-- и тамъ у меня дѣти, тамъ мой Кругланчикъ. Сейчасъ я до него: "кто лучшій нѣмецкій писатель"? И онъ мнѣ отвѣтитъ...А потомъ я его научу, и онъ будетъ говорить: "есть еще порохъ въ пороховницу"... Уже я и началъ его учить,-- такая смѣхота!.. Вотъ, значитъ, мнѣ есть забавка, есть отдыхъ. Я себѣ, значитъ, имѣю свою радость. А она?.. А что съ Ханочкой?.:
Такъ какъ судья молчалъ, то Ильюшка началъ опять.
-- Если бы хоть Богъ благословилъ, и она забыла меня!.. Вѣдь будемъ такъ говорить: это же случается такъ, что дѣвушка полюбитъ кого, а потомъ забудетъ.... Такъ если бы Богъ намъ помогъ, и она бы меня забыла и еще полюбила бы другого, то это была бы намъ радость... Но только Ханочка же не такой человѣкъ. Ужъ она когда любитъ, то это изъ желѣза. Навѣчно. Навѣчно, какъ само небо. Видите же сами: развѣ другая такъ мучилась бы и бросилась бы ѣхать туда, въ середку Африки, когда не знаетъ ни людей, ни языка, ничего, и когда ей всего восемнадцатый годъ... Вѣдь она меня не забудетъ -- съ какимъ-то тайнымъ ужасомъ простоналъ вдругъ Ильюшка.-- Вѣдь не забудетъ же!.. Вѣдь не такой она человѣкъ!.. Она тамъ будетъ страдать, одна, безъ поддержки, безъ совѣта, одинокая. А я между тѣмъ нахожусь тутъ, со своими, съ близкими, и мнѣ въ тысячу разъ легче...
Судья чувствовалъ, понималъ и видѣлъ, что скорбь Ильюшки дошла до предѣла. Надо бы утѣшить парня, помочь ему, облегчить его замученную совѣсть... Но какъ утѣшить? И что тутъ скажешь ему?
-- Послушайте,-- началъ, было, судья. Но тотчасъ же закашлялся. И кашлялъ долго, съ усиліями, такъ что слезы выступили на глазахъ, а на лбу и рукахъ показался потъ... Посмотрѣвъ въ платокъ на мокроту, Борисоглѣбскій нахмурился и уныло покачалъ головой. Кровяныхъ ниточекъ было много. Гораздо больше, чѣмъ на прошлой недѣлѣ... Придется, видно, попросить отпускъ и на мѣсяцъ лечь въ постель...
-- Послушайте,-- опять заговорилъ судья.-- Конечно, положеніе у васъ сложное... Да... Но, въ сущности, въ чемъ ваша вина? И что же вы можете сдѣлать?.. Да... И если, все-таки, тутъ у васъ имѣются кое-какія радости, семья тамъ, что ли, ну, вотъ этотъ любимчикъ вашъ, Кругланчикъ, какъ вы его называете... то вѣдь что-жъ?.. уйдете вы въ солдаты, и стало быть, шабашъ... Могутъ васъ послать Богъ знаетъ куда, въ Варшаву скажемъ, или къ Уралу, что ли...
Ильюшка съ выраженіемъ холоднаго страха смотрѣлъ на судью. Острый носъ его какъ будто еще больше заострился.