-- И стало быть, вы и сами вродѣ эмигранта будете,-- договорилъ Борисоглѣбскій.
И когда договорилъ, понялъ, что сказалъ вещь, совсѣмъ неподходящую. "Эхъ, да что же это я, ей-Богу... Тоже утѣшеніе нашелъ... Глупо. до послѣдней степени глупо"...
-- Да, въ солдаты!-- тихо и точно пробуждаясь протянулъ Ильюшка,-- Вѣдь вѣрно: въ солдаты же я... Новобранецъ...
Что-то похожее на удивленіе слышалось въ его голосѣ. А по внезапно и странно измѣнившемуся лицу Ильюшки можно было заключить, что до этой минуты онъ о солдатчинѣ своей совсѣмъ не думалъ. Позабылъ о ней... Такъ захватили воспоминанія о прошлыхъ несчастьяхъ, что мысль о бѣдствіяхъ самыхъ послѣднихъ дней совсѣмъ какъ бы выпала изъ головы...
Можетъ быть, оттого еще выпала, что голову затуманили винные пары. Теперь же, когда дѣйствіе вина прошло, снова вернулась полная ясность въ голову, и вернулась мысль о солдатчинѣ...
-- Да, да... конечно... вѣдь новобранецъ...
VIII.
Когда судья поднялся и, сгорбившись, медленно, размѣреннымъ шагомъ побрелъ дальше, направляясь къ своей квартирѣ, за нимъ, какъ и прежде, шелъ Ильюшка. Шелъ молча, сосредоточенно хмурясь...
Отъ опьянѣнія оставалась только тяжелая головная боль да странное, незнакомое онѣмѣніе въ членахъ... Дождь сѣялъ настойчиво, мѣрно, не торопясь. Дождь не безпокоился, онъ былъ теперь хозяиномъ положенія. Времени онъ намѣтилъ себѣ достаточно, и пока дѣла своего не кончитъ, до тѣхъ поръ и не прекратится.
Пьяный мужиченко, разговаривавшій съ тополемъ, остался далеко позади. Вотъ кузня... Вотъ большой пустырь... Вотъ высокій каменный заборъ съ торчащими по гребню остріями; потомъ высокія ворота, и возлѣ воротъ пустая будка...