-- А скоро я сѣдымъ буду? допрашиваю я няню, а она смотритъ на меня сквозь свои большія очки и улыбается.
Какъ живая стоитъ она передо мною: въ темномъ ситцевомъ платьѣ и бѣломъ фартукѣ, съ двумя неизмѣримо-глубокими карманами; въ одномъ изъ этихъ кармановъ покоится обыкновенно клубокъ -- громада нитокъ для вязанья чулокъ, а въ другомъ -- чего-чего нѣтъ! Сѣдые ея волосы тщательно подобраны подъ шелковую черную косынку; въ рукахъ у нея чулокъ, и спицы такъ и ходятъ взадъ и впередъ, на носу сидятъ такія огромныя очки, съ такими огромными стеклами, которыя вначалѣ, вѣроятно, предназначались совсѣмъ для иного употребленія; очки эти приводили меня всегда въ крайнее недоумѣніе: "Какъ, думалъ я, могутъ они на носу у няни удержаться? Съ моего такъ и съѣзжаютъ!" И твердо я былъ убѣжденъ въ то время, что никто, кромѣ няни, не въ состояніи носить подобныхъ очковъ, и что для этого необходимо особенное искусство. Ходила няня переваливаясь и тряся головой, и постоянно шевелила губами, какъ будто разговаривая съ кѣмъ-нибудь постороннимъ; голосъ у ней былъ какой-то рыхлый (если можно такъ выразиться); звала она меня постоянно Александромъ Петровичемъ, и была необыкновенно привязана ко мнѣ. Она помнила и бабушку, и дѣдушку еще молодыми, когда тѣ только что пріѣхали изъ Петербурга, и съ сожалѣніемъ разказывала о минувшихъ дняхъ.
Поутру, послѣ чая, я обыкновенно читалъ съ матерью, а потомъ уходилъ съ няней въ садъ. Сосѣдей у насъ было много, но дѣтей -- ровесниковъ мнѣ -- не было, потому-то, можетъ-быть, и вышелъ изъ меня сосредоточенный, мечтательный ребенокъ, взлелѣянный разказами няни да нѣжною любовію матери, потому-то, можетъ-быть, и остался я навсегда необщительнымъ и молчаливымъ. Разъ только въ дѣтскіе годы промчалось предо мною какое-то свѣтлое видѣніе, но объ этомъ послѣ.
Прогулки мои съ нянею по саду начинались раннею весной; какъ только зазеленѣютъ деревья, и земля еще не совсѣмъ даже просохнетъ, а я ужь отпрошусь у матери гулять. Меня, впрочемъ, не кутали, не держали въ хлопкахъ, какъ держатъ только что вылупившагося изъ яйца цыпленка: я и зимой часто въ одной рубашонкѣ выбѣгалъ на морозъ и стоялъ до тѣхъ поръ, пока лицо все загорится, защиплетъ его, а въ кончики пальцевъ на рукахъ какъ будто кто булавки втыкать начнетъ....
Такъ вотъ, только что начиналась весна, съ ея цвѣтами, съ запахомъ, съ голубымъ небомъ, со всею обаятельною прелестью, а я и иду къ нянѣ.
-- Няня, пойдемь гулять, мамаша пустила, говорю я.
-- Охъ, соколъ ты мой ясный, пойдемъ, пойдемъ, говорила она, подымаясь со стула, гдѣ вязала нескончаемый чулокъ.
А садъ у насъ такой большой да темный; липовыя аллеи такія густыя, что въ нихъ никогда не заглядывало солнце и долго весною не таялъ снѣгъ, и стояли лужи; и такъ сыро и прохладно было въ этихъ аллеяхъ лѣтомъ въ знойный день! И сколько разныхъ птицъ было въ этомъ саду, какіе концерты давали онѣ! Съ какимъ наслажденіемъ слушалъ я ихъ разноголосное пѣніе! То соловей свиснетъ громко-громко, то послышится заунывная пѣсня иволги, то затрещитъ жаворонокъ, и вотъ всѣ разнообразные до безконечности голоса сольются, и умъ не разберетъ ни гдѣ, ни что поется!...
А какой большой, славный прудъ былъ въ нашемъ саду,-- свѣтлый, обсаженный березами и липами, а посрединѣ его два острова съ куртинами цвѣтовъ и сирени и съ китайскими бѣсѣдками! Сильно желалось мнѣ покататься по этому пруду въ лодкѣ, а потомъ и на острова забраться; да няня не пускала, говорила: нельзя, потонешь!...
-- Ахъ, какая ты няня! говорю я.-- Вѣдь, когда у насъ гости бываютъ, то всѣ катаются и даже чай на островахъ пьютъ, и не потонутъ...