Въ числѣ прочихъ особенностей моего характера была сильно и рано развившаяся страсть къ чтенію и картинкамъ. Четырехъ лѣтъ я уже бойко читалъ печатное и къ именинамъ матери выучилъ не помню какіе-то стихи, кажется, отрывокъ изъ какой-то поэмы Пушкина, чуть ли не изъ Руслана и Людмилы.
Когда отецъ бывалъ особенно сердитъ, у насъ въ домѣ была такая тишина, какъ будто въ немъ никто не жилъ: не слышалось нигдѣ говора; всѣ ходили на цыпочкахъ, и только порою раздавался рѣзкій голосъ отца:
-- Ѳедька, каналья! Ты что не шелъ ко мнѣ столько времени, я тебя спрашиваю?
А Ѳедька, камердинеръ моего отца, дрожалъ и ничего не могъ выговорить.
-- Розогъ! кричалъ отецъ, и самъ не знаю почему, я начиналъ плакать; и помнится мнѣ, что послѣ этого Ѳедька ходилъ нѣсколько времени блѣдный и молчаливый, хотя обыкновенно то былъ вертлявый и занозистый парень, большой мастеръ отхватывать трепака. Если въ это время, сумрачный и грозный, отецъ мой приходилъ къ матери, а я сидѣлъ у нея, она всегда усылала меня въ дѣтскую.
-- За что папаша на Ѳедора разсердился? спрашивалъ я у няни.
-- Барская воля! отвѣчаетъ она.-- Вотъ выростете, все узнаете.
И что-то бормочетъ про себя. И смотрю я на нее, и думаю: какая же няня-то сѣдая да старая!
-- Отчего ты, няня, сѣдая, и Василій тоже сѣдой? спрашиваю я у ней.
-- Поживете съ мое, и вы такіе же будете, говоритъ она.